Мюриэл Спарк с полным на то правом подчеркивает, что она поэт, порой пишущий и рома­ны, и что романы она пишет, не переставая быть поэтом. Быть поэтом означает обладать пони­манием того, что мир порой го­тов открыть более интересные взаимосвязи, чем воспринять здравый смысл: непредугады- ваемые сочетания, посягатель­ства на повседневность, кото­рыми мы обычно пренебрега­ем, просто потому что необыч­ное— это то, на что обычные люди предпочитают не обра­щать внимания. Следует “воспринимать жизнь как целое, —говорит кавалерственная дама Мюриэл, — а не как ряд разрозненных событий”. А связывает их поэзия. Это ее необыкновен­ное свойство иногда сродни бе­зумию, как в “Водительском си­денье” — мрачной книге, воз­можно, лучшей из сочиненного Спарк. А иногда поэзия застав­ляет нас воспринимать связан­ные события как комические или трагикомические, как, на­пример, в ее чудесных ранних новеллах — “Мисс Джин Броди в расцвете лет” и “Девушки со скромными средствами”.

 рекомендуем техцентр

Очень часто продуктом это­го объединения разрозненных событий становится сплав фан­тазии и формальной строгости — сочетание, характерное для поэтического творчества кава- лерственной дамы. В этот по­этический сборник, четвертый по счету, вошли все стихи из предыдущих, не таких мас­штабных сборников 1952, 1967 и 1982-го годов, а также некото­рое количество новых стихо­творений. Большинство ее ран­них произведений относится к лондонским годам, когда она была редактором “Поэтическо­го обозрения” и пыталась вве­сти его в XX век. Будучи уже уверенным в своих возможно­стях поэтом, она еще не заду­мывалась о себе как о прозаике. Дальше она сочиняла стихи время от времени, некоторые относятся к долгому периоду ее пребывания в Италии. Соста­витель сборника решил не вы­страивать стихи в хронологи­ческом порядке, в результате чего книга в целом получилась сродни отдельным стихотворе­ниям, строчки которых, по сло­вам кавалерственной дамы, “со­единяются совершенно непроизвольно и непредсказуемо , во многом подобно героям ее романов, в том числе и сверхъ­естественных. С самого начала она серьезно относится к по­этическому ремеслу. Вот четы­ре варианта “Од” Горция, соз­данные, должно быть, в поряд­ке упражнения — в этих полно­стью завершенных произведе­ниях она позволяет себе не больше свободы, чем предпола­гает жанр. Вот две мастерски сделанные вилланели — одна о Верлене, другая об Эдинбурге. Спарк, по ее собственному при­знанию, уже не помнит, что имела в виду в рефрене “Душа Мидлотиана, не моя”, но сме­шанные чувства в отношении места рождения — дело распро­страненное, и вилланель прив­носит в них гармонию. Некото­рые ранние стихотворения со­держат аллюзии на детские иг­ры и считалки:

Надежда — скакалка,

Скачи — не жалко.

Адоброта?

Соль, острота.

А вера твердит — 

Эдинбург, Лит,

Портобелло,

Массельборо и Далкит.

других стихах, написан­ных в разные времена, вспоми­наются те или иные происше­ствия, случаи вторжения озор­ства и даже плутовства в жизнь писателя. В одном из поздних стихотворений рассказывается о краже сумочки, где лежало стихотворение, еще в одном — о прямоугольнике на стене, где некогда висела украденная кар­тина. А те, кто читал “Утешите­лей” — первый роман Спарк (1957), распознают в стихотво­рении “Между приступами”, да­тированном 1956 годом, власт­ное присутствие “Духа Печат­ной Машинки”, который мучил героиню точно так же, как и ав­тора, и сделал обеих писатель­ницами.

В стихах, сочиненных в те годы, когда Спарк была частью литературного Лондона, есть четверостишия, словно снятые с голоса вездесущего в те поры Элиота. В некоторых стихотво­рениях ощущается присутст­вие Стиви Смит и, возможно, Эдвина Мюира. Но при этом ее голос всегда самобытен, много­образен и чист. Самое длинное стихотворение — ранняя “Бал­лада о Фанфарло” про бодле- ровского Сэмюэла Крамера, на­писанная на манер шотланд­ской баллады, но отчаянно упадническая.

Сэмюэл Крамер лежит, и ему уже не нужны

Кости его. Сквозь окно глядит

он в небесные дали,

Где хирургические щипцы

молодой луны

Луну на ущербе, как челюсти,

сжали.

что, конечно, форменное озор­ство по отношению к Кольрид­жу. Самые лучшие стихи — ко­роткие, и среди них странное “О недосыпании”. Более позд­ние написаны в божественно выдержанном, порой оденов- ском, разговорным стиле. При­мер — “Сотворенные и брошен­ные”: “Люди из снов, где вы в расцвете лет в землю ушли? / Чего не успели, когда я просну­лась?” Она хочет сказать, что не только людей из снов, но и героев утерянных или незавершенных.

 

 

Мандельбаумские ворота — это пропускной пункт между Из­раилем и Иорданией, находя­щийся посреди Иерусалима. В этой пограничной зоне, где на­пряжение достигает особого накала, паломник сталкивается с последствиями современного политического деления1. Свя­тая земля всегда была местом раскола, как политического, так и религиозного, чем неиз­менно привлекала внимание романистов. Роману о Святой земле отведено особое место в английской литературной тра­диции и прежде всего в творче­стве католических писателей.

1. Мандельбаумские ворота в Иеру­салиме появились после войны 1948—1949 гг. между арабами и ев­реями, в результате которой одна часть Иерусалима (Старый город) перешла под контроль Иордании, а другая (Новый город) стала под­чиняться Израилю. Во время ара­бо-израильского конфликта 1967 г. израильские войска заняли иор­данские районы Иерусалима и провозгласили весь город единым муниципалитетом. Барьеры, раз­делявшие Иерусалим, были унич­тожены. Вдобавок были разруше­ны Мандельбаумские ворота,

Вокруг Мандельбаумских ворот разворачивается сюжет, возможно, самого откровенно католического романа приняв­шей католичество писательни­цы Мюриэл Спарк. Действие произведения происходит в 1961 году, когда шел знамени­тый процесс над Эйхманом, а его предмет — современное па­ломничество.

В книге рассказывается ис­тория обратившейся в католи­чество старой девы по имени Барбара Воган, чей отец при­надлежал к верхушке англий­ского среднего класса, а мать была британкой еврейского происхождения. Барбара влюб­ляется в археолога, занятого на раскопках в Кумране — иор­данском городе, где были най­дены Свитки Мертвого моря, но не может выйти за него замуж, пока Римско-католиче­ская церковь не аннулирует его предыдущий брак.

Казалось бы, в жизни Бар­бары и без того достаточно трудностей, но положение обо­стряется, когда она, англичан­ка с еврейскими корнями, при­нявшая католичество, оказыва­ется в разделенном Иерусали­ме. В этом городе трудно долго держать в тайне свое происхо-

 

 

 

Мюриэл Спарк — загадочная писательница, в каждом из сво­их коротких романов она уме­ло намекает, что знает больше, чем говорит. Иногда она при- I меряет роль всеведущего авто­ра, которому, подобно Богу, известно не только прошлое и настоящее, но и будущее геро­ев, как это было в “Мисс Джин Броди в расцвете лет”, а ино­гда — просто хорошо осведом­ленного наблюдателя. Она пи­шет о богатых, умных, утон­ченных и искушенных, а не­винных и несведущих удостаи­вает лишь насмешливого кивка или недоуменной улыбки. Вме­сте со своими персонажами она с легкостью перемещается из Лондона в Париж и из Рима в Нью-Йорк, развлекая себя походами в роскошные магази­ны обуви или поиском шедев­ров мировой живописи, кото­рые впишутся в новый интерь­ер: ее герои — элита вымыш­ленного мира.

Недавно список притяга­тельных, самовлюбленных и искусно манипулирующих окру­жающими людьми женских персонажей Мюриэл Спарк по­полнила Мэгги, героиня рома­на “Передел”. Немолодая и ска­зочно богатая, Мэгги сменила уже нескольких мужей, а еще вокруг нее вечно роятся коры­столюбивые любовники и охот­ники за драгоценностями. Ее последний муж — итальянский маркиз, и действие романа про­исходит в Италии. В центре сю­жета попытки Мэгги вернуть дом, который, по словам ее ста­рого друга Хьюберта Мэлин- дейна, она ему подарила. Хью­берт утверждает, что дом, из ко­торого открывается вид на озе­ро Неми, принадлежит ему как потомку и духовному последо­вателю Дианы Немийской.

Хьюберт — привлекатель­ный, туманный и насквозь фальшивый англичанин. В круг общения Мэлиндейна входят его бывшие секретари-гомосек­суалисты, сменившая их гетеро­сексуальная молодая и доволь­но чопорная секретарша Пау

 

 

212

 

тор и говорит нам, что Мэгги привлекает всеобщее внимание без сознательных усилий. Но на самом деле в ней нет и тени не­брежности; она работает на пуб­лику, и чем больше мы читаем о ней, тем тверже в этом убежда­емся: “Ее наряд <...> был чрез­мерно пышен, однако подобран с большим вкусом. <..,> Каза­лось, будто она вся светится”.

В той же главе читателю еще не раз представится увле­кательная возможность понаблюдать за светской публикой,

то и дело обнаруживающей от­сутствие утонченности и хороших манер. Безусловно, автору очень удалась сцена, где Мэгги с видом знатока обсуждает с хо­зяином дома историю покупки картины Климта, висящей над камином, исключая остальных присутствующих “из круга, в который допускаются только самые богатые из богатых”. Но как понимать нелепый разго­вор Эмилио Бернардини с гу­вернанткой? ‘“Как редко мы влюбляемся в привлекатель­ных! Почти никогда’, — гово­рит он тем же вечером, когда они вдвоем лежат в постели. ‘А как ты узнаёшь, что влюбился?’ — спрашивает она. — ‘На дорогах загадочным образом исчезают пробки, и падают це­ны на жилье’”.

рекомендуем техцентр

Подобные диалоги, а их не­мало , лишены искрометности и выглядят так, будто их написал неумелый подражатель, однако автор, по-видимому, преподно­сит их без всякой иронии. Тот, кто стремится к изяществу и глубине мысли, не может позво­лить себе быть небрежным. Подшучивая над людьми, кото­рые вид из окна называют эко­логией, необходимо проявлять осторожность. Писатели, не притязающие на остроумйе, могут сколько угодно блуждать в зарослях собственной прозы, но те, кто творит в лучах про­жекторов, должны позаботить­ся, чтобы причастия не оттопы­ривались, а шутки не провиса­ли. Как Мэгги Туллио-Фриоле, они не должны терять бдитель­ности. Но оправдывает ли цель средства?

Несмотря на подчеркнуто легкомысленный тон, в рома­не Мюриэл Спарк “Передел” рассматривается весьма инте­ресная тема — но что это за те­ма, станет понятно, только ко­гда читатель с большим удо­вольствием и некоторым не­терпением прочтет добрую половину книги. Ровно на сто двадцать шестой странице за­гадочные аллюзии уступают место констатации факта, и Мюриэл Спарк сообщает нам, что эта книга о деньгах. В не­скольких блистательных абза­цах она описывает перелом, наступивший в мировой эко­номике в 1973 году из-за роста влияния арабских етран-по- ставщиков нефти и угрозы глобальной рецессии: “Но этим, в общем, умным людям и в голову не могло прийти, что меняются сами понятия денег и собственности и гря­дут такие перемены, кото­рой не смогли бы предвидеть даже Карл Маркс и Зигмунд Фрейд”. Всю вторую половину романа герои пытаются от­вратить эту перемену или при­способиться к ней, а в драма­тичной финальной сцене Мэг­ги, наконец, ее принимает.

Уже сам выбор темы заслу­живает восхищения. У Мюриэл Спарк отлично получается пи

сать о деньгах без цвета, вкуса и запаха, в бесконечном потоке иероглифов, пересылаемых из одной части света в другую. В комическом эпизоде ближе к концу романа она поднимает те­му богатства и христианства. Хьюберт Мэлиндейн, любитель оккультизма и шарлатан, назы­вает себя потомком богини Диа­ны— Дианы Немийской, Диа­ны Эфесской — и создает языче­ский культ, в который вступают доверчивые священники и мно­гие другие. На очередной встре­че Братства начинается оргия, и тихий голос английской гу­вернантки едва слышен, когда она предостерегает нас, что “культ Дианы — всего лишь ре­месло серебряников и прибыль­ное дело. Христианство должно было положить этому конец, но не смогло”.

Разумеется, выбранная тема слишком обширна, чтобы охва­тить ее в одной книге, но после скудных тем тоненьких рома­нов “Сиденье водителя” и “Не беспокоить” этому можно толь­ко радоваться. В “Переделе” многие вопросы остаются без ответа, но, чтобы задать их, нужны смелость и решитель­ность. Мюриэл Спарк не пыта­ется сделать вид, что понимает сложившуюся экономическую ситуацию, что, впрочем, не ме­шает писательнице шутливо размышлять об отдельных ее проявлениях, и не говорит, че­го ждать от новой эпохи, насту­пившей в 1973 году. Всеведе­ние, которое так легко давалось Спарк в более ранних книгах, начало таять. Однако не все по­теряно. Говоря о юной италь- янке-националистке, она заме­чает: “Если бы Летиция Бернардини знала, что готовит гря­дущее, то со всем юношеским максимализмом ошибочно ре­шила бы, что в жизни нет смыс­ла”. В этом “ошибочно” мелька­ет искра былой уверенности Спарк, но эта уверенность зиж­дется скорее на надежде, чем на циничной проницательности. Дойдя до середины романа, ав­тор будто бы внезапно осозна­ет, что с наступлением эконо­мического спада ее излюблен­ные приемы тоже обесцени­лись и потеряли смысл. Палла- дианские виллы, фешенебель­ные гостиницы и шикарные квартиры, уставленные стулья­ми эпохи Людовика XIV, себя изжили; миллионеры, слуги и нахлебники утратили прежний эффект; не срабатывают и туф­ли от Гуччи, часы от Булгари, полотна Гогена и сверкающие “порше” — нужны новые деко­рации, новые действующие ли­ца и новый реквизит.

Есть ли в этой новой суро­вой действительности место изяществу и блеску? Как пове­дет себя Мюриэл Спарк? Замас­кируется под нищенку, подобно Мэгги Туллио-Фриоле, и вы­учит парочку новых трюков? Стряхнет с себя публичный об­раз и откажется от ослепитель­ного стиля, который времена­ми походит на смирительную рубашку от-кутюр? Весьма труд­но восхвалять простое будущее и христианскую мораль в ви­тиеватой прозе. Любопытно бу­дет почитать следующие произ­ведения Мюриэл Спарк.

Людские неприятности.

Новый роман госпожи Спарк больше, чем на что-либо дру­гое, походит на паутину, ис­кусно и проворно сотканную из тончайших, едва заметных нитей. Закрепленная в нескольких жизненно важных точках, свисает она, отделенная от суровой реальности обычной жизни и являет собой неземной красоты устрое­ние, при котором промежутки между нитями почему-то столь же значимы, как сами нити, хотя они, эти промежутки, ни­как не описаны. Кажущаяся уязвимой паутина по-своему прочна и прекрасно приспо­соблена к цели, а именно к то­му, чтобы опутать читателя.

Действие романа “Мисс Джин Броди в расцвете лет” развивается в Эдинбурге 30-х го­дов вокруг группы школьниц, которых выбрала и пестует эксцентричная, с невероятным самомнением учительница, име­нем которой назван роман. Мисс Броди придерживается I/ весьма оригинальной, а порой и разрушительной теории и практики воспитания, но вплоть до предательства одной из девочек из той самой когор­ты ей удается противостоять попыткам директрисы уволить ее с работы. В романе случают­ся перепады во времени, напри­мер, когда ученицы предстают перед нами взрослыми, а мисс Броди мнится им далекой и в ка­кой-то степени даже трогатель­ной. Но основное внимание уде­лено девочкам в период их со­зревания и ранней юности, ко­гда мисс Броди почитается ими за центр Вселенной. Изящно непоследовательный стиль гос­пожи Спарк и ее острый, всеви­дящий взгляд словно созданы для того, чтобы передать тот всеохватный любопытный и беспощадный взор, каким смотр- рит школьница на открываю­щийся ей мир. Вряд ли стоит до­бавлять, что роман порой не­обычайно курьезен. Так, запо­минается письмо, якобы от мисс Броди к ее любовнику, со­ставленное двумя девицами из забавно переплетенных клише, почерпнутых из британского таблоида “News of the World” й сентиментальных романов.

Я прекрасно провел время с этой вещью, так же как и с “Холостяками”, без всякого сопротивления с моей сторо­ны, но она не задела меня по- настоящему, не увлекла и не дала ничего нового. Я ожидал большего при том огромном и незаурядном таланте, каким обладает госпожа Спарк. Воз­вращаясь к своему первона­чальному образу, скажу, что на этот раз снова увяз в паучьей сети и не оставляю надежду когда-нибудь быть съеденным.

Мисс Спарк в расцвете лет.

Мюриэл Спарк, по меткому за­мечанию Дерека Стэнфорда в новой книге о писательнице, сейчас в самом расцвете сил; по­добно своей героине мисс Бро­ди она не лишена привержен­цев, к коим принадлежат все, кому любопытно, как литерату­ра творит доселе неизвестное. Великолепный виртуоз в пору расцвета, она часто радует нас новыми книгами, последняя из которых “Девушки со скромны­ми средствами”, как и почти все остальные ее произведения, оказывается в своем роде луч­шей. Все ее книги довольно тре­вожны, и одновременно забав­ны, что очень непросто объяс­нить. Некоторые литераторы недолюбливают их по причи­нам не очень веским, насколько мне известно. Нельзя отрицать, что в этих книгах присутствует уже вышедший из моды эле­мент игры, — они рассказывают о романах, будучи сами романа­ми, — но это просто часть их аб­солютно серьезной жизни. Их ни в коем случае не назовешь пустячными. Существует еще одно возражение, скорее нрав­ственного порядка, высказан­ное г-ном Стэнфордом в приме­чании, где сказано, что г-же Спарк недостает милосердия. Это тоже неверно, так как без обиняков выраженное понятие можно воспринимать таким же суровым и несентиментальным, каким его показывает писатель.

В ее обращении со своими персонажами, безусловно, есть некая отстраненность, не хва­тает простого сострадания, но такова исходная позиция ее творчества. Если мы испытыва­ем жалость не так, как от нас ожидается, то лишь потому, что наши чувства так же беспоря­дочны и неточны, как сама жизнь, путаницу которой ей приходится распутывать. Один из героев рассказа “Портобел- ло-роуд” говорит об убитой де­вушке: “Она всего за день до своей смерти исповедалась — повезло ей, правда?”. Еще сказа­но, что “она говорила как хри­стианка, что дается не сразу”, Спарк пишет так не потому только, что она убежденный и преданный непреложным исти­нам католик, но еще и потому, что ее необычайно занимают формы, принимаемые этими истинами, и то, как их ощущает нечуткая падшая плоть в сума­тохе случайных событий. Про­блема читателя совсем не в том, принимает ли он эти истины, а хороши и узнаваемы ли их об­разы. Чтобы их считывать или о них писать, нужно задейство­вать воображение, принадлежи оно человеку падшему или усто­явшему в борьбе со злом. Их достоверность должна быть обеспечена не “назойливыми напоминаниями о вечности , какими пестрит реклама, а творческой связью, оправдан­ностью форм, истиной, прочув­ствованной в вымысле.

Самый легкий путь к такой литературе— показ мира, пол­ного смутных образов. Этот путь подобен тому, что избран в “Утешителях”, первом романе этой серии. Роман этот исследу­ет вопрос, о какой истине мож­но писать в литературном про­изведении. В нем создан весьма мощный смысл, переходящий и в более поздние вещи, не столь явно экспериментальные. Этот смысл заключается в том, что литература — довольно дерзкое занятие, так как писатель, в от­личие от Бога, пользуется сво­бодой за счет своих созданий. Персонажи, конечно, дают от­пор: так, Каролина, героиня, обратившаяся в католичество, знает, что такое абсолютная ис­тина. Будучи также специали­стом по теории романа, она изо всех сил сопротивляется неви­димому автору, который, мани­пулируя героиней с помощью своего разума, вводит ее в сю­жет и стремится по-своему встроить ее в жизнь. Героиня же старается исказить сюжет, пользуясь свободой своей воли: “Я намерена отстраниться и по­смотреть, есть ли у данного ро­мана какая-либо настоящая форма, кроме этого искусствен­ного сюжета. Как-никак, я — христианка”. А позже, когда ав­тор старается упрятать ее в больницу и заставить сжиться с другими составляющими до­вольно сложного сюжета, Каро лина вновь протискивается в со держание книги, утверждая, что ее бросили, потому что ав­тор не справился с описанием больничной палаты. Каролина слышит голоса, описывающие и предсказывающие ей ее по ступки в романе: это как бы один голос, разделенный на многие, всегда представляю­щий события в прошедшем вре­мени. (Позднее г-жа Спарк час­тенько в своих романах мудрит со временем). Она подстраива­ет фантастические и бессмыс­ленные совпадения. Миссис Хогг, символизирующая исклю­чительно гнусное благочестие, незаметно выпадает из романа, лишившись там своего места.

Стиль “Утешителей” весьма сдержанный, а порой и легко­мысленный, переходит в раз­драженный, когда речь заходит о чем-то серьезном, и о том, как сложно говорить о подобных вещах в условиях такой нелепой и капризной традиции, как ро­ман. Сюжет умышленно услож­нен, поскольку проблема по­ставлена следующим образом: как при всей этой преднамерен­но нагнетаемой невероятности событий, еще более запутанных нелепыми притязаниями писа­теля на пространство и время, рассказать о чем-либо точно и интересно? Один из выходов, если его вообще можно оты­скать, состоит в том, что даже при всей лживости романа и не­лепости обычной жизни, исти­на все-таки немало значит; а все оттого, что воображение, при условии, что оно развито, связа­но категориями, которые, так или иначе, соотносятся с абсо­лютной истиной.

Это проявляется в сюжетах Спарк как некий повторяющий­ся атавизм — при этом мы исхо­дим из того, что древние образы связаны с истиной более опре­деленными отношениями. 

Каролина, переходя поток, до­говаривается со своим демоном, но это лишь ранний пример очень важного для г-жи Спарк механизма. И он не умаляет лег­кой приятности перехода.

Никакая другая книга так очевидно не пытается вникнуть в то, как именно работает вы­мысел, но теперь уже ясно, что г-жа Спарк не свернет свое ис­следование. Здесь, как и в ос­тальных своих проявлениях, она остается поэтом, ибо по­этов более, чем прозаиков, за­нимает истинная природа вы­бранного ими метода. Стэн­форд цитирует один из афориз­мов Спарк, — “Есть многое на свете, кроме поэзии”, — явно по­казывая свое несогласие с этим афоризмом, который, по-види­мому, многим чреват и являет нам точную, хотя и несколько странную характеристику ее ро­манов. Наиболее известен, по­жалуй, афоризм “Memento mori”: “Есть многое на свете, кроме святого умирания”. В нем, бесспорно, присутствует высочайшая до болезненности точность, поэтическая концен­трация на узком круге людей и мыслей. Престарелые персона­жи романа совершенно разные, их объединяет лишь одно — бли­зость конца, что-то вроде плясок смерти, и самый заметный из них — не коварная г-жа Петиг- рю, а воскрешенный Чармиан, романист внутри романа, сумев­ший “придать единую форму разрозненным происшествиям” и прекрасно сознающий, что форма эта, как и всякий вымы­сел, есть обман. “В жизни, — го­ворит он, — все не так. Всё — в руке Божьей”. В этом мире все просто; записи ученого гибнут в огне, они лишь мусор, и только.

рекомендуем техцентр


Г-жа Спарк часто бывает склон­на жечь дома для аллегории. Она-то знает, как приходит смерть, но только Джин Тэйлор знает, что с ней делать, знает, где именно ее настоящее место среди четырех последних ве­щей. “Memento mori”, возмож­но, и перегружен событиями; на этой стадии г-же Спарк нужна бурная деятельность, наряду с тонким диалогом и оккультной образностью.

Повесть “Баллада о предме­стье” короче и по жанру ближе к легенде. Она столь полна мрач­ных намеков на демоническую природу Дугала Дугласа, что могла бы походить на надуман­ные “Письма Баламута”, но на самом деле это по-настоящему тонкое произведение. В “Утеши­телях” призрак машинистки бродит, где ему вздумается, вме­шиваясь в жизнь всех и каждого. Дьявол как отец лжи — покрови­тель писателей; Дугал пишет вы­мышленную биографию пожи­лой женщины и ведет в своем ! блокноте списки общих мест из полезных, хотя и неразборчивых авторов, угодливых исказителей истины и ее острого вос­приятия. Как сочинитель он ввергает людей в разврат и даже в саморазрушение: так, жених говорит: “Не буду”, начальника машбюро убивают. И опять напряженная сосредоточенность на обществе незначительных людей, снова мелкие жалобы на всякого рода болячки Дугал панически боится воды, на голове у него пузыри и прочее). Тут и приподнятое настроение в хо­лодном Эдинбурге, и сам автор поигрывает с историей о мерт­вых монахинях в туннеле.

Последней (на данный мо­мент) из книг с туго набитым сюжетом.