В доме престарелых в О-Клэр такие темы обычно не обсу­ждались. По крайней мере, открыто.

 

Смоченные водой, так что, высыхая, полотенца сжимали тело. (Дугласа и Дэниса не раз подвергали этой процедуре. По сей день их ноющие суставы и боль в мышцах, внезапные, как удар тока, физически напоминают им об этих наказаниях.) Детей били кожаными ремнями.

Детей били кочергой. В ход шли поще­чины, кулаки, пинки. Били по голове скрученной в трубку га- зетой что, оказывается, очень болезненно. Здоровенная пу­чеглазая сестра Мэри Агата била детей ручкой швабры. Она же закрыла Патрика в шкафу — “бесенок” кашлял и хрипел “из вредности”, мешая остальным детям спать.

Нас всех били, мы ходили полуголодные, нас заставляли спать в кроватях, кишащих клопами и тараканами, и всем бы­ло наплевать. Те, кто жил по соседству в Крейгмилнаре, долж­ны были знать — хоть что-то. Церковные чины должны были знать. Все эти годы! Наверное, сестры милосердия не были та­кими грубыми и жестокими с самого начала. Молодые монахи­ни — почти девочки — должно быть, испытывали шок. Только что приняв монашество — оказаться в Крейгмилнаре. И все же в Крейгмилнаре они становились грубыми и жестокими. Не­весты Христовы — какая насмешка! Их монашеский орден был призван служить — служить бедным. Святой Альфонс — осно­ватель общин для бедных в трущобах Рима — был одним из их покровителей. Они поклялись принести себя в жертву — жить в целомудрии, бедности, служении, смирении. Вся штука в том, что сестры не клялись любить своих подопечных, а лишь служить через них Богу. Так что вскоре они возненавидели и стали презирать своих подопечных. Должно быть, непросто ненавидеть и презирать маленького ребенка, но все же сестры ненавидели и презирали. Их часто охватывали вспышки гнева, ярости. Они орали и вопили. Они пинали нас и били розгами. Монахини-учительницы лупили нас длинными указками, кото­рыми из рулона над доской вытягивают карты. Разъяряясь еще больше при виде нашего страха, они швыряли в нас кусками мела. Сбивали нас с ног. Закрывали в кладовках — это называ­лось “одиночное заключение” — и держали там без еды, в на­шем собственном дерьме. Мы не знали, что мы сделали не так. Были проступки под названием “заносчивость”, “высокоме­рие”. Десятилетнюю девочку за соседней партой учительница ударила прямо в лицо, так что из носа хлынула кровь. Вся ее одежда пропиталась кровью. Ее заставили раздеться догола и отстирывать одежду в дезрастворе. Хлорка, щелок жгли руки. Кожа у нас на руках постоянно саднила и кровоточила. Мы ра­ботали на кухне, помогали подавать червивую еду, мы мыли за собой посуду, ошпаривая руки в кипятке, и таким дрянным мылом, что от него и пены-то почти не было. Все было покрыто тонкой сальной пленкой, отмыть которую не было никакой возможности. Мы работали в прачечной, в вонючих туалетах, нас заставляли чистить унитазы и драить полы на этажах. Мы убирали комнаты монахинь и их вонючие туалеты и ванные комнаты. Их пожелтевшие ванны и унитазы. Нас использова­ли как чернорабочих. Мы таскали мусор, подстригали камени­стый газон. Однажды Дэнис сбежал, потом еще раз, потом еще много раз! — его всегда возвращали власти округа, иногда с по­боями, потому что он “оказывал сопротивление”. Однажды сбежал Дуглас, и его привезли обратно в приют в полицейском фургоне, как пойманного преступника.

Мы думали, что умрем в Крейгмилнаре, как умер Патрик и многие-многие другие. Мы потеряли всякую надежду на из­бавление. Нас заставляли молиться, стоя на коленях, на го­лом полу, я помню одну молитву: Христос смилуйся! Христос смилуйся! Христос смилуйся!

Обычной практикой персонала Крейгмилнара было нака­зывать детей за то, что они болели, монахини отказывались лечить их болезни — ревматические пороки сердца, астму, пневмонию, диабет, грипп; заразные заболевания, такие как ветрянка, корь или свинка и даже дифтерия, молниеносно распространялись в загаженных, продуваемых сквозняками палатах. Врачи-католики, которые якобы состояли в штате приюта в Крейгмилнаре, либо вообще не появлялись, либо проводили большую часть времени за разговорами с матерью-настоятельницей и в глаза не видели больных детей.

Детей, которые умирали, часто хоронили еще до того, как об их смерти извещали родственников, в безымянных моги­лах в задней части кладбища Святого Симона, за несколько миль от приюта.

Мы так до сих пор и не знаем, случались ли умышленные убийства детей, пока мы там были. Ходили слухи о таких преднамеренных убийствах в прошлом. Скорее всего, дети в конце концов умирали от полученных травм или их оставля­ли умирать от болезней. Несчастные случаи были не редки кто-то свалился с лестницы, кто-то ошпарился на кухне. Пат­рик все время ушибался и получал травмы, за что подвергал­ся дисциплинарным воздействиям. У него еще до Крейгмил­нара была астма, которую никогда не лечили. Он заболел, его постоянно мучили кашель и рвота. Так кашлял, что ребра трещали. Мы умоляли монахинь помочь ему, отвезти его в больницу, мы думали, что сами сможем его отвезти, если бы нам позволили. Мы знали, что пневмонию лечат кислородом, но монахини только смеялись над нами и орали, чтоб мы за­ткнулись. Мать настоятельница Мэри Альфонсус знала обо всем.