Сначала скажу о себе, разумеется, в связи с Жюлем Сюпервьелем. Я узнал это имя лет в десять, услышав от своего отца Давида Самойлова предвоен­ную ифлийскую байку. Один студент ИФЛИ, впоследствии известный фило­лог, чтобы произвести впечатление своей эрудицией на Бориса Слуцкого, юного, но уже прославленного в студенческой Москве поэта, неосторожно заявил, что его стихи напоминают Сюпервьеля. Дотошный Слуцкий пошел в Ленинку и выяснил, что лишь единственный перевод из Сюпервьеля опубликован в книге Бенедикта Лифшица "От романтиков до сюрреали­стов". Затем состоялось краткое публичное дознание:

 

  • Ты читаешь по-французски? — сурово спросил его Борис, учивший­ся в Юридическом институте.
  • Нет
  • Тогда откуда ты знаешь, что я похож на Сюпервьеля, если на русский переведено только одно его стихотворение?

В результате репутация будущего литературоведа была подмочена. Ерунда, конечно, с кем не бывает по молодости? Но его мистификация ему аукалась очень долго.

Это рассказано еще к тому, что и в последующие годы стихи Сюпервье-ля мало переводились, в России так и не вышло ни одного его поэтическо­го сборника, тогда как это несомненный классик французской литературы, во Франции величина безусловная в качестве и поэта, и прозаика. Уж не говоря о том, что он лауреат литературных премий, включая премию Фран­цузской академии за совокупность творчества (1955), и даже в 1960 году был избран "королем поэтов". Сейчас во Франции вручается и премия Жю­ля Сюпервьеля.

А родился он в Монтевидео, став вторым после Лотреамона "урагвай- цем" среди больших французских поэтов. В раннем детстве потерявшего родителей, его воспитывал дядя — не слишком удачливый предпринима­тель. Однако учился он в Сорбоне, в 1912-м окончательно перебравшись в Париж, где и жил до самой смерти с перерывом на военные годы (1939— 1946), которые провел в Уругвае, там создав свой знаменитый цикл "Стихи о Франции в беде".

Публикация стихов Сюпервьеля в 1919-м была замечена мэтрами — Андре Жидом и Полем Валери, и он вошел в круг постоянных авторов луч­шего в ту пору литературного журнала "Нувель ревю франсез" ("Новый французский журнал"). А широкую известность ему принес выпущенный спустя три года поэтический сборник "Дебаркадеры".

Возможно, не только эстетика Сюпервьеля, но и латиноамериканское происхождение, привлекало к нему интерес Х.-Л. Борхеса, написавшего в своем эссе, так и названном "Жюль Сюпервьель": "Язык логики принадле­жит дню и бодрствованию, язык мифа — ночи, детству и озарениям сна. Сюпервьель признавал над собой власть второго"[1]. И действительно мно­гие его стихи напоминают фантастические, иногда грозные видения, воз­никающие на грани сна и яви:

Лихие рыцари — отряд бессонной ночи,

Беспамятные, что ликуют, суетятся,

Сбиваются в толпу о чем-то пошептаться,

Вновь сердца нашего задумав истребленье...

Но как же их сдержать, проклятые творенья,

На смятую постель вершащие набег?

Кровь запускает во все жилы исступленье,

Трепещет сердце, сбив свой равномерный бег.

Бессонница

Притом, сам Сюпервьель утверждал, что больше боится быть непоня­тым, чем банальным. По крайне мере его поэтика выглядела консерватив­ной по сравнению с безудержным новаторством модных в годы его дебю­та сюрреалистов. Однако именно он во многом указал путь крупнейшим поэтам следующего поколения, таким, как Рене Шар, Анри Мишо, Франсис Понж.

Эту свою подборку переводов мне хотелось бы посвятить памяти Бори­са Слуцкого и Аркадия Белинкова, с надеждой, что она хотя бы отчасти по-

может решить вопрос, кто из русских поэтов больше всего похож на Жюля Сюпервьеля. Возможно, аналог стоит искать в поэзии уже последних деся­тилетий. Впрочем, некоторое его влияние испытал один из самых извест­ных поэтов первой эмиграции Борис Поплавский, посвятивший Сюпервье- [ 97 ] лю стихотворение "Поэт из Монтевидео".                                                                      

Рождение пальмы

Душа невидима, и все же бремя,

Но алчет пальмы эта пустота,

В душе изгибами, ветвями всеми Играет горделивая мечта.

Душа, уже уставшая таиться,

Однажды встрепенется, и тогда На то пространство вдруг распространится,

Куда и пальма будет принята,

Что от пьянящей истины хмельна;

Украшенный цветами ствол лоснится,

Ей в почве удалось укорениться,

Помахивая кроною, когда В ее густых ветвях присядет птица Для созиданья счастья и гнезда.

* * *

Не мной ли порожден пес обликом надменный,

Растерянный, под стать создателю Вселенной?

К тому же я и сам отчасти этот пес,

В чьих преданных глазах читается вопрос:

Доволен ты собою,

И мною, и судьбою?

Я слышу бодрый лай и хриплое дыханье;

Он — я, но для речей не созданной гортанью.

Не может он найти страстям своим исход,

Такой, чем одарен весь человечий род.

Пусть для него и все мы Так и пребудем немы.

Скоротечное рождение

Где лишь привычен розоватый свет,

Где облака просторны и летучи,

Вдруг объявился, в небеса воздет,

Ребенка образ, что слагают тучи.

Остатки тьмы в руке сжимает он,

Закрыв глаза, чтобы предаться свету; •

От солнечных лучей или кометы Он только своей шкуркой защищен.

Там через небо львица пролегла Затем, чтобы лизнуть его ресницы.

В его сиянье меркнут все тела Небесные, чтоб после возродиться.

Очнувшись, дерзко он лучи простер К виденью сказочного исполина;

Блеск робких глаз собравши воедино,

Он канул в сон, что образ его стер.

Лизнувши пустоту, сквозящую дыханьем, Зверь не спешил стать лишь воспоминаньем.

В идение

Ваш одинокий лик мне видится сквозь стужу. Он в чистом воздухе явился предо мной:

Из тьмы кромешной вдруг он выступил наружу, Закончив долгий путь пустыней ледяной.

Ваш лик отринул и свой век, и мирозданье, Всегда кровавые, всегда в броне.

Заиндевевших кос явились очертанья С забвением пространств, где улыбнулись мне!

На вашу ласку все ж напрасны упованья,

Я знаю: мой удел отвага и страданье!

Любовь, которая нас держит в своей власти,

Ты делаешь сердца усладой для богов, Желающих взирать, когда бурлит любовь,

На исступленье пар, сгорающих от страсти.

Ожоги наших чувств, их, как вино, пьянят,

Их столь приветен гул и вдохновенен взгляд;

Они ликуют, что в глухое наше сердце Бурлением страстей теперь открыта дверца,

Чтоб на обочине нам, рухнув наугад,

Подобно мертвецу во прахе простереться.

Той розе, что должны сегодня обрести, • |

После мучительных блужданий в зоне мглистой,

Знать вовсе ни к чему, ростку с душою чистой, Хитросплетений всех свершенного пути; 

 

Вострит она шипы в ответ любым угрозам,

Их вовсе не тая, как и привычно розам.

Вы станьте розой, те, кто Богом осужден,

Нарушивши Его и тайну, и закон.

Тогда, свидетели такой метаморфозы,

Впадут в смятение все остальные розы.

Поверьте розы, что и ваш удел таков.

Не стоит женщину таить средь лепестков.

Кровъ

Для крови сердце предстает горою,

В дол человеческий струит каскад,

Туда, где не цветет фруктовый сад,

Чтоб телу одному искать другое.

Когда бы кровь лишь для себя текла,

Тогда б как саван сделалась бела;

Удачи ищет вдалеке, слепая,

Лишь цвет волос умело различая.

Но безошибочный прицел она Дает истокам бытия бурливым,

К сраженьям ласковым устремлена,

Сбегающая к берегам счастливым.

Лицо

Мне требуется лик, чтоб спорить с небесами,

Похожий на меня одним сияньем глаз,

И ночь преодолеть, в которой я погряз,

Могу лишь памятью о солнце и о маме;

Ее ресницами сжимаю потесней,

Чтоб вовсе никому не думалось о ней.

В меня вживается она с таким стараньем,

Что вся сливается моим непониманьем;

Любому невдомек: теперь не я один,

А рухнуть в небеса на пару мы хотим.

О, как я виноват пред ласковым слияньем,

Что с ним ни кротостью не схож я, ни молчаньем.


Из окна музея, где нагота богинь Томно припадала к телесам богов,

В светлом доме напротив, не позлащенном,

Я наблюдал руку, что гладила в сумраке Простыню наших дней,

Ее заставляя лосниться,

Вверяя ее белоснежность пыланью металла И повергая в полную слепоту,

В исключительное смиренье.

Вопреки Тинторетто, Веронезе и Тициану,

Всему, что одухотворяет художество итальянцев,

Мир застыл, схваченный жесткими рамами,

Тогда как рука в доме напротив

Всё разглаживала простыню и тот восхитительный

день,

Что мы проживали совместно в пространстве от окна

до другого окна.

В столпотворенье людском вовсе не было фальши, Как в оцепеневших страстях И укрощенных сраженьях,

Где пролитая кровь

Всего лишь киноварь и марена

В беззвучных глубинах былого,

Куда не доносится городское бурленье.

 

[1] Перевод Б. Дубина.