Правда рассеяна во всякой пыли. Так, прежде чем стать Ан­дерсом, “Другим”1, эмигрировавший в США немецкий интел­лектуал Гюнтер Штерн, еврей, без гроша в кармане, живу­щий на случайные заработки, в сорок без малого лет нанялся реквизитором и работает в Hollywood Custom Palace, чьи за­лы всю историю человечества запечатлели в одежде. Этот са­мый Hollywood Custom Palace занимается тем, что сдает на прокат костюмы для фильмов, скажем, Клеопатры или Дан­тона, средневековых менестрелей или мещан из Кале. Здесь найдется все, любые обноски рода человеческого, пышная шелуха, рассыпанные по полкам крошки его славы, симуляторы памяти.

Здесь хранятся и деревянные мечи, и картонные короны, и стены из папье-маше. Все фальшивое. Следы угля на воротнике шахтера, прорехи на коленях попрошайки, крове на шее приговоренного. История здесь — спектакль. В Hollywood Custom Palace найдешь все, что когда-нибудь было: обноски мучеников сушатся на тех же веревках, что и тоги патрициев. Здесь различий не делают. Кажется, что изображеним, фильмы, фотографии — это нс про мир, и тут л теря­юсь. Все двенадцать этажей нагромождения эпох оставляют впечатление какого-то абсурда, какого-то безумия. Как будто

мы в самом сердце великого, но загнаны в угол, сжаты в размерах, и пыль — всего лишь пудра, следы нбскн — иллюзия, * пятна — грим, а внешность — правда вещей. Слишком много | тряпья собрал Hollywood Custom Palace на своих стеллажах, слишком много видов, слишком много эпох. Здесь найдутся и римские накидки, шитые для пеплума[1], и египетские с деше­выми побрякушками, и вавилонские, из цирка, и контрабанд­ные греческие; и, конечно же, всевозможные парео и набед­ренные повязки, разноцветные сари гуджарадских женщин, богатое бенгальское балучари, легкий хлопок из Пондичерри; можно тут откопать разные малайские саронги и все, что на­кидывают на себя — пончо, плащи, пенулы; первые одежды с рукавами, туники, халаты и рубахи, кафтан, шкуру доистори­ческого зверя и все предки брюк. Этот Hollywood Custom Palace — прямо-таки сказочная пещера. Конечно, работа здесь пыльная, кому охота складывать костюм убитого Панчо Вильи, поправлять воротник Марии Стюарт, относить шляпу Наполеона назад на полку. И все же какова честь: ты — рекви­зитор истории.

В дневнике Гюнтер Штерн настаивает: здесь вся одежда, даже то, во что одевают цирковых мартышек и щенков в До­виле[2]; от фигового листочка Адама до сапог штурмовиков, аб­солютно все. Но больше всего удивляет не то, что здесь есть костюмы со всех уголков земли, а то, что здесь уже появились костюмы нацистов. И, как отмечает Гюнтер Штерн, ирония судьбы в том и остоит, что именно еврей чистит их сапоги.

Ведь нужно содержать все это барахло в порядке! И, как и вся­кий другой служащий Hollywood Custom Palace, Гюнтер Штерн должен натирать сапоги нацистов так же прилежно, как он это проделывает с сандалиями гладиаторов или япон­скими тэта. Настоящая драма здесь никого не волнует, глав­ное, чтобы костюмы были готовы к съемкам, к постановке грандиозной мировой драмы. А они будут готовы; правдивее настоящих, точнее музейных экспонатов; идеальные копии, ни пуговицы не потеряно, ни нитки, и как в модных бути­ках — все есть на любой размер. Но совершенных копий ма­ло, вещи должны быть поношены, запачканы, протерты. Да, мир это не показ мод, а кино должно обманывать зрителя. Значит, нужно обеспечить ложные дыры, пятна, следы ржав­чины. Нужно сделать вид, что время уже прошло.

Так, задолго до Сталинградской битвы, до того, как план “Барбаросса” был намечен, продуман и утвержден, до фран­цузской компании, до того даже, как сама мысль о ней могла зародиться в головах немцев, — война уже лежит здесь, на стеллажах, в качестве реквизита для спектаклей. Похоже, ве­ликая американская машина уже взяла в оборот ее дикий сум­бур. Подавать войну она будет исключительно как подвиг. И превратит ее в прибыль. В большую тему. В славное дело. В конечном счете вовсе не танки, не “штуки” и не “катюши" ме­няют ход вещей, перекраивая и сминая все подряд. Нет. Именно там, в предприимчивом сердце Калифорнии, где-то на сетке параллельных бульваров, между пончиковой и авто­заправкой, плотность наших жизней перенимает язык общих убеждений. Там, в первых супермаркетах, перед экранами первых телевизоров, между тостером и микрокалькулято­ром, мир изъясняется на своем истинном языке, который и усвоит навсегда.

И пока фюрер еще только готовится к нападению на Францию, а его штаб мусолит старые тезисы Шлиффена2, и механики продолжают чинить танки, Голливуд уже отвел их мундирам место на стеллажах прошлого. Они уже висят на плечиках с номером-биркой, уже аккуратно уложены в стоп­ки на полках с прочим старьем. Да, война еще и не началась, Лебрен, ничего не слыша и не видя, подписывает постанов­ление о лотерее, Галифакс играет в заговорщиков, растерян­ный австрийский народ решает, что в облике безумца узрел свою судьбу, — но мундиры нацистов уже сданы в реквизит.

 

[1]   Богато снятый исторический фильм про античность, название жанру дала древнеримская женская одежда.

[2]  Французский курортный город на побережье Ла-Манша.