Время ленча. Продавца не видно, но слышно, как тот, что обслуживает Эльзу, переставляет картонные коробки где-то в дебрях магазина, стоя, судя по звукам, на верхней ступень­ке стремянки.

  • Через минуту он подойдет, — говорит Эл&за женщине и садится.

Женщина тоже садится и смотрит на Эльзину тень, затем на свою и на другие, сравнивая их с Эльзиной.

 

  • Да, — говорит Эльза.
  • Что? — говорит женщина.
  • Теперь вы знаете, — говорит Эльза.
  • Простите? — говорит женщина.
  • Знаете, что это правда, сами убедились, — говорит Эль­за. — А сейчас можете застегнуть свою вульгарную жакетку из искусственной норки и убираться к себе в офис, откуда по­звоните моему мужу и доложите, что да, у него и вправду большая проблема, как он говорит. Мне надоело, что вы тас­каетесь за мной по пятам. Три недели ходите за мной как тень, но вы никудышная тень.

Ее настоящая тень дергается в презрительном жесте, по­вторяя движение настоящей руки. Женщина вскакивает.

Продавец возвращается с двумя сапожками, черным и ко­ричневым. — Примерьте вот эти, Эльза, Если захотите взять черные, я закажу для вас нужный размер. — Тут он замечает женщину и, решив, что ожидание ее раздражает, говорит: — Присядьте, мадам.

Но та уходит, застегивая на ходу жакет из светлой норки, и громко хлопает за собой стеклянными дверями, так что продавец неодобрительно хмурится.

  • Психоаналитик моего мужа, — говорит Эльза. — Три не­дели ходит за мной по пятам.
  • У нее расстроенный вид, — говорит продавец.
  • Я ее прогнала. Грубо, — говорит Эльза.
  • Что ж, теперь она знает.
  • Да, теперь знает. И рискну предположить, что вас она считает Гельмутом Килем.
  • По тому, что вы, Эльза, мне рассказали, — говорит про­давец с нежностью в голосе, — я жалею, что я не он.

Она натягивает сапог, встает и топает левой ногой.

  • В четверг на следующей неделе у Пьера наконец-то пре­мьера, — говорит она.
  • Вы, должно быть, гордитесь сыном, — говорит он с веж­ливым легким поклоном.
  • Не могу сказать ни “да”, ни “нет”, пока не увижу рецензий. Он хихикает: очевидно, ее манера доставляет ему удо­вольствие.


  • Премьера должна была состояться прошлой весной, но случилась задержка. Муж дал меньше денег, чем было нужно, и мне пришлось их выручать. Театр называется “Тот еще клуб”, только он никакой не клуб, а самый настоящий театр,  если не ошибаюсь, в Гринвич-Виллидже.                    
  • Пьеса хорошая? — спрашивает продавец, поглаживая сапожки, которые Эльза успела примерить и отдать ему.
  • Жуткая, если их послушать. Но может принести деньги.

Мой сын в деньгах не нуждается.

  • Почему же вам не схватить свои драгоценности и не дать стрекача? — спрашивает ее приятель.
  • С какой стати мне забирать мои драгоценности?
  • А что еще с ними делать? Любая женщина, когда убега­ет, первым делом хватает свои драгоценности, разве нет?
  • Только если у нее нету денег. В моем случае все деньги — у меня.
  • Тогда отправляйтесь в то место, где ваши деньги, — го­ворит он.
  • В Швейцарию, — говорит она. — В Швейцарию, вот куда.

Она в Цюрихе, идет по Банхофштрассе, ее обдувает ветер, рав­нодушно обгоняют пешеходы, но никто не толкает. Это так не похоже на Манхаттан, где на человека натыкаются занятые своими делами люди, а то и не дают пройти, где они выскакива­ют из пассажей и зданий, в спешке срывая и бросая на землю обертки от шоколадных батончиков, откусывая от них на ходу.

Она стоит в Цюрихе у края озера, переводя взгляд со сво­его отражения в воде на свою тень рядом, улыбаясь тому и другой. Она похудела, и теперь ее тень тоньше, чем была про­шлым летом, этого не скрывают даже драповое пальто и ме­ховой воротник шалькой, круглящийся за спиной, которые отражаются перед ней в подернутой рябью воде. Тут не обой­тись без хорошего знания физики атмосферы, думает она. Массивный толстый юноша идет на работу тяжелым разме­ренным шагом, он глядит в ее сторону и отмечает взглядом ее присутствие с не меньшим, но и не большим интересом, чем проявила бы обычная счетная машинка.

Тем же утром, но позже, она снова идет по Банхофштрас­се и смотрит на свое отражение в зеркальных витринах. На­конец она переходит улицу, немного возвращается назад, по­ворачивает за угол и входит в гостиницу, где сняла номер. Время — почти половина первого. У дверей ее ждет приятель из обувного магазина.

— Господи, — говорит она, — а ты и впрямь напоминаешь мне Киля, каким я когда-то его знала. Ты так стоял, что на миг стал вылитый он.

 

  • Мне жаль, что в каком-то смысле это не так, Эльза, — го­ворит он, — теперь, когда ты рассказала мне то, что рассказа­ла о своей молодости.
  • Давай зайдем в бар и выпьем, — говорит она, — а заодно решим, где будем есть.

Часть Манхаттана закрыта по воскресеньям, но Поль Хэзлет посвящает вторую половину дня, как часто делает это, рабо­те над своей антологией — собранием его личных проблем, старых и новых.

В квартире на Ист-Ривер пусто и жарко. Поль пытается повернуть ручки радиаторов отопления в гостиной, но они уже повернуты вправо до упора. Когда они в таком положе­нии, жара должна упасть, но старые радиаторы, как обычно, раскалены на ощупь не хуже чугунных печурок.

Звонит телефон, Поль встает, с тревогой смотрит на аппа­рат, затем бросается к нему, чтобы не пропустить звонок. Он поднимает трубку, и голос говорит: — Вас вызывает Цюрих.

  • Это я, Поль, — говорит голос Эльзы.
  • Что ты делаешь в Цюрихе? — спрашивает он.
  • Ложусь в постель, — говорит она.
  • С тобой что-нибудь не в порядке? — говорит Поль.
  • Да нет, все в порядке, просто здесь уже время ложиться.
  • Но что ты делаешь в Цюрихе?
  • Сплю с мистером Мюллером.
  • Ты что?
  • Занимаюсь любовью с мистером Мюллером.
  • С кем?
  • С Мюллером, из обувного магазина. Кого ты называешь Килем. Он проводит здесь отпуск вместе со мной.
  • Не шути, Эльза.
  • Я с ним сплю, чтобы проверить, настоящий он Киль или нет. По-другому никак не проверишь, — говорит она.
  • Значит, в войну ты все же спала с ним? — орет он.
  • Поосторожнее с телефоном, Поль. Я спала с ним про­шлую ночь. Йо-моему, это не Киль. Сейчас он в душе. Может, я позвоню тебе завтра и сообщу об окончательных выводах.
  • Я могу устроить, чтоб его уволили. Могу устроить, что­бы его арестовали как шпиона.
  • Я — хозяйка магазина, — говорит она. — Как ты устро­ишь, чтоб его уволили? Я приобрела этот магазин.
  • И Госдеп ты тоже приобрела? Он — шпион.
  • Я же тебе сказала, Поль, что по-моему это не Гельмут Киль. Этот слишком нетерпелив. Гельмут как любовник не был таким похотливым. У него был другой подход к женщи­не, к нему требовалось подольститься. А с этим...


  • Ты в какой гостинице, Эльза?
  • В “Ритце”, — говорит она.
  • В Цюрихе нет “Ритца”. Я вылетаю. Подаю заявление в

полицию и привожу Гарвена.                                                                         г ,

  • Думаю, я вернусь послезавтра, — говорит Эльза. — Во *■ oJ всяком случае, как только выясню, что мне нужно.

— Ты ей веришь? — спрашивает он Катерину по телефону.

  • Это, папа, зависит от того, какой хороший подарок или еще что он от нее получил. Девочек у него видимо-невидимо.
  • Готов спорить, что он здесь, в Нью-Йорке.
  • Нет, в магазине сказали, что он уехал из города. По делам.
  • Это шпион Киль, никакого сомнения. Он ровесник тво­ей матери.
  • Вот уж с этим ни в жизнь не соглашусь. Должно быть, его фамилия Мюллер.
  • Ты и в самом деле гуляла с ним, Катерина? Спала с ним?
  • Ой, папа, я не знаю. Если не с ним, значит, с кем-то еще. Может, мама тебя разыгрывает, папа.
  • Сейчас он в душе, сказала она.
  • Восхитительное зрелище, — смеется Катерина.
  • Восхитительное зрелище — это она с Килем в сорок чет­вертом, — говорит Поль. — Как раз это до тебя не доходит.
  • Господи, а что было в сорок четвертом? — говорит ■ она. — Меня тогда и на свете не было.

Он охотится за ней по телефону, обзванивая цюрихские гости­ницы одну за другой до глубокой ночи. Наконец он ее находит.

  • У тебя там, должно быть, глубокая ночь, — говорит она, — потому что здесь на моих часах почти восемь утра.
  • Где Киль? — говорит Поль. — Передай ему трубку.
  • Киль?
  • Ну, не Киль, так Мюллер, какая разница. С твоего разре­шения, я хочу с ним поговорить.
  • Извините, — говорит она, — но вы не туда попали. Это не экстази-клуб.

Он говорит: — Ты же сама мне звонила, Эльза. Сама рас­сказывала, Эльза. Не волнуйся. Постарайся вспомнить, что ты вчера делала.

  • Никогда не делаю сегодня то, что делала вчера, — гово­рит она. — С какой стати мне вспоминать?
  • Почему ты в Цюрихе? Возвращайся домой, — говорит он.
  • Я жду, когда принесут завтрак, Поль. Здесь подают завтрак по-американски. Зачем возвращаться домой, если я могу здесь получить завтрак по-американски? Зачем возвращаться домой, если я могу получить завтрак по-американски в Швейцарии?


  • Киль в ванной?
  • Кто?
  • Киль. Мюллер, Киль — он опять принимает душ?
  • Не вешай трубку, — звучит голос Эльзы, — я схожу про­верю, есть ли кто в ванной.
  • Эльза! — кричит Поль, но в ответ слышит, как трубку кладут на столик. Он ждет, наблюдая за тем, как секундная стрелка обегает циферблат и начинает новый круг. — Эль­за! — кричит он. В трубке раздается щелчок, и американский оператор спрашивает: — Вы закончили разговор?
  • Нет, еще говорю, — отвечает Поль. — Я жду ответа. Моя жена... — Но связь уже прервана.

Связь восстановили через полчаса с лишним. — Вы може­те подождать? — спрашивает оператор на том конце.

  • Страдать не тяжко мне, — говорит Поль.
  • Куколка, — говорит оператор, — не серди меня.
  • В Соединенных Штатах Америки, — говорит Поль, — гаы так уже не говорим.

 — Алло, — говорит Эльза, — алло. [1].

  • Эльза, — говорит он.
  • А, это ты, — говорит она. — Чего ты звонишь?
  • Кто там с тобой? — говорит он.
  • Ты такой ревнивый, — говорит Эльза.
  • Ты сказала — ранимый?
  • Ревнивый, — говорит она.
  • Я не понимаю тебя, Эльза. Что ты имеешь в виду?
  • Нельзя же до бесконечности названивать человеку из [Нью-Йорка рано поутру.
  • Кто с тобой в комнате? — говорит он.
  • Никого. А что?
  • Я просто подумал, что кто-нибудь может быть, — терпе­ливо говорит он, стараясь ее не пугать. — Вообще^го ты мне вчера звонила. Разве не помнишь?
  • Вчера не имеет ко мне никакого отношения, — говорит она.
  • Эльза, — говорит он и смотрит в окно на черное небо над Ист-Ривер в надежде, что она еще что-нибудь скажет, не важно что, любую чепуху, чтобы унять его страх. Трубка мол­чит. — Эльза, ты еще слушаешь? — говорит он.
  • Да. Чего ты хочешь?
  • Прояви здравомыслие, — говорит он. Пока он прислу­шивается к молчащей трубке, раздается вой полицейской си­рены, удаляющийся на север по Первой авеню. Он гово­рит: — Прояви здравомыслие. Ты говорила, что с тобой мужчина. Вспомни, ты сказала, что занималась с ним сексом, чтобы выяснить, это Киль или нет. Это означает, что ты должна была заниматься сексом с Килем еще в сорок четвер­том году, разве не так?       
  • Секс, — говорит она, — это такая же тема, как любая другая. Ничуть не менее интересная, чем сельское хозяйство.
  • Вы закончили разговор? — спрашивает оператор.
  • Нет, еще продолжаем, — говорит Поль. — У нас личный

разговор. — Оператор пропадает, о чем, видимо, говорит щелчок в трубке. Поль, тем не менее, добавляет: — Пожалуй­ста, не прерывайте.                                               

  • В конце концов, — говорит Эльза, — мы оплачиваем звонок.
  • Знаю, — говорит Поль.
  • Тут у нас проездом остановились английские тури­сты, — говорит Эльза. — Вчера вечером я проходила мимо их столика и услышала, как один из них говорил “Экзамены Джонатана на обычном уровне...”. Дальше я не расслышала, но, Боже, как мне сделалось тошно. Англичане за границей — это нечто чудовищное, и повсюду они таскают с собой свою английскую жизнь. То есть какой смысл посещать заграницу, если это не сообщает жизни новые стимулы?
  • Знаю, — говорит Поль. — Когда ты вернешься?
  • Думаю, завтра. 
  • Твой эксперимент завершился?
  • Ах, да, мой эксперимент. Что ж, закончу его как-нибудь в другой раз.                                                                              
  • А где Киль? 
  • Думаю, он мертв. Или ты имеешь в виду Мюллера?
  • Мюллера, — говорит он, — Мюллера из обувного магазина.
  • Мюллер, — говорит она, — надел штаны и куда-то ушел.
  • Ты поосторожнее с телефоном, — говорит он. — Я не знаю, Эльза, чему верить.
  • И никогда не знал, — говорит Эльза.
  • Каким рейсом ты вылетаешь, Эльза?
  • Я позвоню тебе позже, — говорит она, — и сообщу но­мер, чтобы ты мог меня встретить. До скорого. А сейчас я хо­чу закончить завтрак.
  • Ты не с Килем вернешься? Не одним рейсом с ним?
  • Киля здесь нет.
  • Не нужно с ним возвращаться. Попадешь в неприят­ность и уже не сможешь от него отделаться.
  • Хорошо, а ты не бери с собой Гарвена.

Снова прорезается оператор: — Все еще болтаете? — говорит он и обрывает разговор. Поль глядит вниз на темную и весьма опасную улицу. “Помогите!” — взывает его внутренний голос, страх отбрасывает его назад, к ужасам жизни на Балканах. Он


обводит глазами комнату, страшась увидеть ее знакомую тень.

Он хочет, чтобы она возвратилась из этой дикой Европы с ее темными лесами и стального цвета горами. Вернись в Манхат­тан, эту лечебницу духа, взывает его сердце, где мы анализируем и врачуем жестокости бытия. Вернись, здесь в высшей степени центрально натоплено, здесь магазины на первом этаже и мож­но получить все, что можно получить там, и даже лучше, и смысл не в деньгах. Зачем отправляться в такую даль, где душа вынуждена сама о себе заботиться, а человек втайне думает лишь о себе, хотя на людях приспосабливается к другим? Воз­вращайся сюда, в Нью-Йорк, болеутоляющую палату, где совсем не нужно думать и можно вести себя, как последний псих, и дня­ми, и ночами болтать в свое удовольствие.

Вернись. Он наливает себе виски, садится и размышляет о том, что она, в конце-то концов, обретается не в диких джунг­лях, а в Цюрихе, в гостинице первого класса. Он выключает свет и, забрав стакан с виски, идет в комнату поменьше, где на его письменном столе беспорядочно громоздятся бумаги. Включает телевизор и начинает смотреть ночную передачу.

Тут, однако, Гарвен стучит в стену. Поль выключает теле­визор, наливает себе еще виски и ложится спать.

На другой день в одиннадцать утра Поль, одетый, сидит у телефона в маленькой комнате, ожидая очередного соедине­ния с Цюрихом. Его предупредили, что это произойдет че­рез час, остается ждать целую четверть часа. Часовая стрел­ка на его часах дергается, словно стежок за стежком вяжет носок. Поль импульсивно снимает трубку и набирает номер.

На том конце отвечает женский голос.

  • Анни, — говорит он.
  • Привет, а я только что собиралась тебе звонить, — гово­рит она.
  • Зачем? — говорит Поль.
  • Хотела с тобой поздороваться, вот зачем. Ты ее разы­скал?
  • Да, она в Цюрихе с обувным продавцом. Сказала, что это не Киль. Но зачем ей понадобилось отправляться в Цю­рих? По ее словам, чтобы выяснить, ей пришлось переспать с ним. Значит, она в прошлом меня обманывала, понимаешь? Я не знаю, что и думать. Ну почему именно в Цюрих?
  • Может, ей захотелось выйти на нового психоаналити­ка, — говорит Анни. — Захотелось привезти его с собой и на­чать новый курс.
  • Не нужно было давать ей себя застукать, — говорит Поль.
  • Послушай... — говорит она.
  • Не могу, — говорит Поль. — Я жду звонка из Цюриха. Пого­ворим позже, Анни. — Он кладет трубку, отпирает ящик пись-


менного стола, вынимает три ключа на колечке, выбирает один, проходит через комнату к книжному шкафу со стеклянны­ми дверцами и открывает его. Вытаскивает из шкафа большой том в переплете зеленой кожи с золотым теснением, новехонь­кий, в прекрасном состоянии, закрывает шкаф и идет к столу, зажав том под мышкой. Берет телефон и идет с ним к столику у кресла, разматывая шнур. Садится в кресло и раскрывает том.

Но это не книга, а фотоальбом. Первые фотографии име­ют коричневатый оттенок и покрыты паутинкой трещин, буд­то сняты любительским “Кодаком” 1888 года, хотя на некото­рых снимках люди одеты по моде начала 1920-х. На самом деле, это несоответствие означает лишь то, что снимали за го­родом, где всё на тридцать лет отстает от времени. Это семей­ный фотоальбом. Семейство, должно быть, ездило за границу для обновления гардероба. Слуги тоже старомодны, как и за­печатлевшая их камера: женщины в длинных юбках и мужчи­ны с усами по-деревенски окружают членов семьи и их знако­мых. Фотографии представлены выборочно — в том смысле,

| что на всех снимках фигурирует один и тот же ребенок. Вот он на руках у кормилицы, вот среди игроков в теннис, тетушек с накрашенными губами и дядюшек, вот он один с ракеткой в ру­ке. Это я, думает Поль, когда мне было восемь месяцев, и я же в девять лет, недопроявленный снимок.

Утро следующего дня, а ему не удалось с ней связаться. Она так и не позвонила из Цюриха, чтобы сообщить номер рейса. Он просыпается от беспокойного сна в половине восьмого. Гар­веи все еще спит; в отсутствие Эльзы он уже не выдает себя за слугу. Приходит и уходит, ложится спать или встает когда ему заблагорассудится, гремит на кухне кофейником и стучит круж­кой, словно он в этом доме хозяин. Поль избегает встреч с ним.

Он поднимает трубку, заказывает разговор с Эльзиной гостиницей в Цюрихе, выпрыгивает из постели и спешит в ванную.

Поль бреется, прислушиваясь, не позвонит ли телефон, а в j спальне Гарвена по-прежнему царит полная тишина. Забегая

1

 вперед, он мысленно представляет ее прибытие в аэропорт, су­матоху с багажом и носильщиком, пока он будет ждать ее у вы­хода из зоны таможенного досмотра. Ей придется быстренько вручить носильщику чаевые между приемом багажа и тамож­ней. Если хотите дать мне чаевые, мэм, сделайте это сейчас, скажет носильщик, готовясь толкнуть нагруженную с верхом тележку. Эльза сунет купюру в его руку, уже сжимающую руко­ятку тележки. Ладонь раскроется и закроется, носильщик шеп­нет “не положено” и радостно покатит тележку, а пассажирка будет поспешать за ним, чтобы не отстать от багажа.


Мысли Поля забегают вперед, но уши чутко прислушивают­ся в ожидании звонка. Она должна прибыть около восьми вече­ра. Я дождусь, когда номер ее рейса появится на табло, встану у выхода в зале прибытия и буду наблюдать, как она в своей ме­ховой шубке будет суетиться во время досмотра, предъявлять, и объяснять, и с подозрительным усердием заискивать перед таможенниками. Поль одевается и идет готовить кофе.

Звук ключа во входной двери. Гарвен, думает он. Его и не было в спальне, вот почему там было тихо. В этот миг радио в спальне Гарвена разражается сводкой утренних новостей. Зна­чит, шаги в прихожей принадлежат злоумышленнику. Рано или поздно это должно было случиться, думает Поль. Со всеми другими случалось же. Он слышит звук шагов в коридоре, слы­шит голос Эльзы из дверей ее спальни. — Поль, — говорит она, — сейчас привратник принесет мои чемоданы, впусти его.

  • Ты почему не позвонила? — говорит Поль, выбегая из кухни. Он целует ее и кричит: — Ах ты стерва, я всю ночь про­ждал, чтобы узнать номер рейса.
  • Ты не ложился? — говорит она. 
  • Ну, вообще-то ложился. Но ты сказала: “Я позвоню и со­общу номер рейса и время прибытия”. Я бы тебя встретил.
  • Да, — говорит она, бросая шубку на постель, и ее тень, не­смотря на то что утреннее солнце освещает Эльзу спереди, по­вторяет это движение, на мгновенье повиснув у нее на руке, словно рукав-реглан. Пылинки танцуют на солнце, и ее тень по воле случая ложится на постель по касательной к сброшенной шубке. В дверь черного хода звонят, слышно, как Гарвен идет по коридору открывать, шлепая домашними тапочками. Эльза говорит: — В моей спальне нужно проветрить.
  • Мы не ждали тебя, — говорит Поль. — Могла бы сооб­щить номер рейса.
  • Ни за что, —- говорит она. — Никогда. — Она распахива­ет дверцы платяного шкафа, готовясь развесить одежду. — Помнишь, как ты прошлый раз встречал меня в Кеннеди?
  • Последний раз? — Он морщит лоб, напрягая память, в глазах его появляется отсутствующее выражение, вся энергия приливает ко лбу. Он хмурит лоб и взглядом просит ее по­мочь. — А что прошлый раз случилось? Только и делаю, что встречаю в аэропортах. Когда я был последний раз в Кеннеди?
  • Первым делом выпью кофе, — говорит она. — Затем ^ приму ванну и переоденусь. Я выспалась в самолете, так что 2 пойду прогуляюсь.

 — Куда? — говорит он. И задается вопросом, что такого особенного случилось, когда я последний раз встречал ее в g- аэропорту Кеннеди? — Куда прогуляешься? — спрашивает он, не трогаясь с места.


  • До “Ван Клифа , — говорит она.
  • Зачем?
  • Купить подарок.
  • Кому?    
  • Самой себе, — говорит Эльза. 
  • А, — говорит Поль, — вот и прекрасно. Что же случи- юсь, когда я последний раз встречал тебя в аэропорту?
  • С того раза прошло несколько лет.
  • Лет? Ты о чем говоришь? В прошлом октябре я встречал тебя в Провиденсе. В сентябре — в Сан-Хуане. Затем в июле...
  • Нет, в Кеннеди ты вот уже несколько лет меня не встре­чал. Когда я последние годы бывала в Европе, как-то так по­лучалось, что ты не мог меня встретить.
  • Ну, — говорит он, роясь в памяти, пока она одну за дру­гой извлекает на свет драгоценности, — ну может, ты и права.

Не могу вспомнить, когда я последний раз встречал тебя в Кеннеди.

  • Тогда, в шестидесятом, он еще назывался Айдлуайлд.
  • Гак давно? Не может быть. И что случилось?
  • Ты прямиком отвез меня в больницу на Лонг-Айленде, и там меня заперли.
  • Послушай, Эльза, — говорит он.
  • Сказал, что везешь меня к Поппи Ксавериной, а привез совсем не туда.
  • Эльза!
  • И мы остановились у главного входа, и эти кошмарные типы в голубых халатах загнали меня внутрь.
  • Хватит, Эльза, замолчи. Мы всего лишь хотели тебе по­мочь.
  • Кто “мы”?
  • Мы все, — говорит он вяло.
  • Значит, ты один. Вот что значит “мы все”.
  • Ну, я пытался тебе помочь. Пьер это знает. Катерина тоже. Какой смысл снова к этому возвращаться?
  • Такой, что я решила впредь не позволять тебе встре­чать меня в аэропорту Кеннеди. Я полетела в Париж и там на­няла реактивный самолет. И вот я здесь.
  • Я пытался тебе помочь. Я всегда пытаюсь тебе по­мочь, — кричит он.
  • Тебе будет предъявлено обвинение в повышении голо­са и оскорблении словом. Разве оскорбление словом не пре­ступление? Уверена, что да. Во всяком случае, главное — я
  1. “Ван Клиф” — международная фирма, производящая и реализующая че­рез сеть собственных магазинов элитные ювелирные изделия, часы и пар­фюмерию.

 

[1] Вы ошиблись (франц.).