Вторую неделю Ада терпеливо мыла, скребла грязь, сметала окурки и кон­фетные бумажки в учреждении, где, как ей казалось, все только и делали, что курили да распивали чаи. Но самое плохое в ее положении было то, что Крыса все еще болела. Правда, вчера ей сказали, что Крыса выходит, и Ада специально пришла на работу не в семь утра, как обычно, а порань­ше.

рекомендуем техцентр

Собственно, утром убирались только те кабинеты, в которых сотрудни­ки накануне засиживались допоздна. А поскольку такое случалось не часто, то и делать по утрам уборщицам было особенно нечего, и они договарива­лись между собой, чтобы приходить не всей кучей, втроем, а поодиночке, и трудиться за всех, по-братски. Зато два следующих утра за тебя будут работать другие. Сегодня как раз оказалась Адина смена. Ей нужно было привести в порядок лишь большой кабинет для заседаний, где накануне никак не могли решить вопрос с выделением дачных участков для своих работников. Кстати, Ада тоже подала заявление на участок, подумав, что он им с теткой пригодится, раз теперь у них нет дачи. Она принесла в кабинет все необходимое и начала вытирать стол, как вдруг в открытую дверь за­глянул незнакомый мужчина с блестящими, какими-то влажными глазами. Лицо его украшал длинный нос, нечто среднее между Гоголем и Буратино, и темно-русые усы. Лоб, правда, был несколько узковат, но его прикрывали волосы, свисающие большими прядями. На нем была яркая одежда — ли­ловые в рубчик брюки и бело-красно-синий свитер. Это чудо недолго тор­чало в дверях — немного согнувшись, мужчина вплыл в дверь и подошел к Аде. Как крыса... Господи, да неужели?.. Да, да, теперь она поняла, по­чему так загадочно улыбались сотрудники, когда она спрашивала о Крысе. В подтверждение ее догадки он тут же представился:

  • Я — ваш начальник, Крысанов Леонид Сергеевич. А вы — Ада Ста­ниславовна, да?
  • Да. Я. очень рада.
  • Я тоже. Теперь и в моем подразделении есть молодая дама.
  • Девушка. Я не замужем.
  • Приглашаю вас в свои апартаменты. Что вы любите? Чай? Кофе?
  • Какао!
  • Но. Впрочем, будет. Как закончите — приходите. Дверь под лестни­цей, обитая жестью. Видели?
  • Видела.
  • Буду ждать. — И он так же неслышно уплыл.

Отчаянно скребя пол «ленивкой» с намотанной на нее мокрой тряпкой, Ада решала главный для себя вопрос: что делать с футляром для гитары? Может, прямо сказать, что есть гитара, но нет для нее футляра, и попро­сить подарить? Если он смотрит телевизор, то знает, что Коли уже нет, потому что его изображение с просьбой милиции сказать хоть что-то об этом человеке не раз появлялось на экранах. И тогда может отдать, но, скорее всего, предварительно его вскрыв. А если не знает о судьбе Коли, то и не отдаст — вещь-то чужая! Нет, лучше молчать и спокойно изучать обстановку. Она пойдет туда в первый, но не в последний же раз! Уж по­старается изо всех сил быть там частой гостьей! Но и затягивать дело тоже нельзя. Время работает не на нее. Она уже купила рюкзак и специально ходила с ним на работу — чтобы все привыкли видеть ее с этим вечно на­битым зеленым мешком за плечами. Охранник один раз даже проверил, что она там несет, и Ада представила ему рабочую кофточку, брюки, резиновые тапочки, которые она, в общем-то, купила для бассейна, но сейчас ей было не до плавания, а также большое полотенце — для того, чтобы приводить себя в порядок после уборки. А кто усомнится? Конечно, полотенце можно было бы и не таскать, но она не знала, как выглядят сто тысяч, в каких они купюрах — вполне возможно, что для них потребуется еще больший объем, в ее рюкзак они просто не влезут. Хотя, если они влезли в футляр...

Отмахав тряпкой и приведя себя в порядок, Ада отправилась к. Леони­ду Сергеевичу. Леониду. К Лене, одним словом. Честно говоря, идти ей было трудно — ноги подкашивались, и Пудовкина, шагающая в свой каби­нет, так как уже пробило девять часов, даже поинтересовалась, не больна ли Ада. От волнения она перепутала лестницы, пошла с другой стороны через верхний этаж и чуть не скатилась прямо к двери, обитой белой же­стью. Она постучала — в такт своему гулко стучавшему сердцу. Леонид сразу же распахнул дверь и широким жестом пригласил ее войти. В комна­те пахло какао, видимо, он успел сбегать в магазин. А еще здесь давно утвердился запах красок, потому что возле окна, задернутого темной што­рой, стояло множество картин, написанных маслом. Кроме того, на каком- то сундуке поблескивал своими клавишами аккордеон, а рядом с сундуком притулился маленький столик типа журнального, накрытый белой бумагой, на нем дымилось какао, в плетеной корзиночке лежало печенье с баранка­ми. Футляра не было. Это оказалось столь неожиданно, что Ада невольно стала оглядывать все углы.

  • Мне кажется, вы что-то ищете. Я могу вам помочь.
  • Что вы! Знаете, когда я оказываюсь в новом месте, то мне непремен­но хочется все-все увидеть, заглянуть во все уголки, — как можно безза­ботнее прощебетала Ада.
  • Ну, так загляните вот сюда!

Леонид провел девушку к окну, повернул вправо, и они оказались еще в одной комнатке, отгороженной от первой, как оказалось, самодельной перегородкой из прессованного картона. Там находился топчан, который, очевидно, служил своему хозяину постелью, а из-под него выглядывало что-то длинное, черное, со стальными замочками. Ада чуть не задох­нулась от волнения — это была «голова» футляра для гитары! Если она, конечно, не ошибается.

  • А... вы что, тут живете? — вдруг спросила она.
  • Иногда. Когда работаю по ночам.
  • А почему вы.
  • Я — афганец. Ранен был. Инвалид. Вот почему я здесь. Да и. удоб­но — мастерскую искать не надо.
  • А. что это у вас под. кроватью? Ну, черное — футляр какой-то, что ли?
  • Да, для гитары! Только гитары там, к сожалению, нет. Это друг мне сдал на хранение, да и сгинул куда-то, давно уж его не видел.
  • Надо же! А у меня гитара есть, я и играть на ней умею, а футляра нет.
  • Эх! Вот так взял бы и подарил его вам! Да только там вещи его какие- то лежат. Ладно, мы это потом обмозгуем, а пока — за стол! Какао-то ваше стынет!

Возвращаясь в первую комнатку мимо окна, Ада отодвинула штору и, убедившись, что снаружи — прочная решетка, вздохнула спокойно — просто так этот футляр никто не утащит. Не так-то легко его украсть. Естественно, что и она не будет этого делать. А вот остаться здесь как- нибудь на ночь и переложить деньги в рюкзак — это дело! Это она, види­мо, сможет провернуть на днях, когда вникнет в распорядок дня Крысы. Только как быть с теткой? Она, как пить дать, поднимет шум, если Ада не придет ночевать! Будет с милицией разыскивать ее по всему городу. Надо что-то придумать — сказать ей, например, что всех уборщиц попросили поработать ночь — ждут какую-то зарубежную делегацию. А если этот номер не пройдет, то.

  • Почему вы так печальны? — вдруг спросил Леонид. — И мысли ваши где-то далеко-далеко.
  • У меня много причин для печали. Начать с того, что я вынуждена была уехать из родного дома.

И Ада не спеша рассказала ему о своей судьбе — в пределах допусти­мого, конечно же. Ведь если ты хочешь войти в доверие к человеку, ста­райся быть с ним как можно откровеннее. Леонид выслушал ее, не пере­бивая, и она была уверена, что теперь Крыса начнет рассказывать про себя. Так и вышло, и Ада услышала то, что и ожидала услышать — Афган, ранение, вернее, контузия, а теперь — здоровье ни к черту, нервы тоже, от одного вида крови бросает в дрожь, газеты, в которых пишут про Афгани­стан и Чечню, рвутся в клочья! Хорошо, что мэрия вняла мольбам его мате­ри, уходящей на пенсию, и взяла его на ее место, иначе жить было бы про­сто не на что. К тому же работа его утешает, он постоянно в движении — надо не только следить за чистотой, но и снабжать работников этого учреждения всем необходимым — мебелью, канцелярскими принадлеж­ностями, посудой, компьютерами, специальной питьевой водой из мест­ного целебного источника и многим другим. А еще утешает живопись...

  • А. вы тут один? — решилась Ада задать важный для себя вопрос.

Леонид хитро посмотрел на нее и вдруг ответил:

  • Нет. Не один. У меня тут есть товарищ, с которым я иногда бесе­дую.
  • Ваш друг? Владелец футляра?
  • Хм. Он, я бы сказал, друг всего человечества. Бывший. Я его пря­чу от чужих глаз, потому что не хочу с ним расставаться. Но вам могу показать.

Леонид снова повел Аду во вторую комнатку, зашел за топчан, взялся за какую-то веревочку, в результате чего отодвинулась занавеска, закры­вающая нишу, и глазам Ады предстал. памятник Ленину, Владимиру Ильичу, в полный человеческий рост, не больше и не меньше. Поза его была стандартной, как на выступлениях перед рабочими, однако рука не взмывала вверх за указующим своим перстом, а была протянута словно для рукопожатия.

  • Вы можете с ним поздороваться, — сказал Леонид.
  • Здравствуйте, Владимир Ильич!

Ада вложила свою руку в его черную ладонь и неожиданно для себя сделала реверанс, в результате чего Ленин здорово качнулся вперед — оказалось, что он совсем легкий.

  • Это он вас приветствует, — пошутил Леонид.
  • Я рада, — ответила она, улыбаясь, а мысленно ругая себя за невни­мательность. Ведь заметила же, заметила эту занавеску, но подумала, что за ней — одежда Крысы, так как тут нет платяного шкафа. Хоть сейчас-то надо не зевать и хорошенько оглядеть этот памятник.
  • Откуда он у вас? — поинтересовалась она, обходя вокруг это бле­стящее и черное, как антрацит, скульптурное творение.
  • Да в вестибюле раньше стоял. А потом хотели выбросить, но мать не дала, отстояла.
  • О, а что это у него на спине? Дырка?
  • Заметили? Это когда хотели выбрасывать, выломали. Но я, видите, как заделал аккуратно. Заклеил. Пусть стоит и не жалуется. Ведь не одно поколение жило с верой в него. и в лучшие времена. Такая судьба у на­шего народа — не видеть того, что творится вокруг сегодня, жить буду­щим. Сейчас нас пытаются научить жить по-другому, но мы не умеем. Хотят, чтобы все мы стремились стать богатыми, а ведь для нас деньги — вовсе не главное. Я вам, например, признаюсь — вот в этом футляре, ко­торый под моей скамейкой лежит, может, деньги спрятаны! Друг мой — человек не бедный... Правда, делами какими-то темными занимается... Но сколько уж тут этот кейс валяется, а мне и в голову не приходило взло­мать замок и посмотреть. Я что этим хочу сказать — у нас духовность особая.

Ада уже не стала слушать про духовность, мысли ее были совсем о дру­гом — Колино наследство в опасности! Нет, черт возьми, надо сегодня, сейчас же что-то делать! Этот товарищ и так уже на грани неадекватных действий, а что будет, когда он узнает о смерти Коли? А узнать он, кстати, может с минуты на минуту.

  • Спасибо вам, Ада, что зашли. А теперь мне надо идти, к сожалению.
  • Да, конечно, конечно. А куда?
  • Да сейчас в пресс-службу должны мастера приехать, компьютеры им наладить, я их вызвал. Хорошо, что при покупке компьютеров сразу заключил договор с фирмой на их обслуживание. Деньги государствен­ные сэкономил.
  • Это на третьем этаже, да?
  • Да. Хотите пойти посмотреть?
  • Нет. Хочу остаться тут, у вас, допить спокойно какао, отдохнуть, да вот не знала, как вам об этом сказать. Дело в том, что я плохо себя чув­ствую, ночь не спала — мы с тетей все о моей маме говорили, которая меня, можно сказать, бросила. Мне бы хоть часик в тихом месте отси­деться. А у вас тут тихо. Вы не бойтесь, я ничего не трону! Только кар­тины хочется посмотреть. Но если нельзя.
  • Да пожалуйста, ради бога! Только. Понимаете, я не люблю, когда сюда заглядывают посторонние! Так что будет лучше, если вы запретесь изнутри. И отдыхайте. Можете прилечь. Одеяло там чистое. А я, когда вернусь, постучу в дверь, и вы мне откроете. Идет?

Ада посмотрела на него с такой благодарностью, что он смутился. Она готова была его расцеловать! Но вместо этого только прошептала:

  • Идет. Спасибо.

Он быстро вышел, и она тут же заперла за ним дверь. Все. Зеленый свет зажегся. Его скоро сменит желтый, потом красный. Свой замечательный план с рюкзаком она сейчас выполнить не может — ее рюкзак заперт в туалете, вместе с вениками и тряпками. Ну, не говорить же Крысе — по­дождите, дескать, я сбегаю за своим рюкзаком! Что бы он подумал? Да, наверное, ничего плохого бы не подумал, но она правильно сделала, что не стала рисковать — ей показалось, что он и так колебался, решая, остав­лять ее здесь или нет. Но сумочка всегда при ней — подвешенная сбоку и незаметная под халатом. Она быстро достала Колин ключик с какой-то интересной загогулинкой на кончике, вытащила из-под топчана футляр, на котором было сразу аж три замка, и отперла их все по очереди, а затем приподняла крышку и стала рассматривать содержимое. Оно было доволь­но унылым и обыденным — друг к другу тесно жались прямоугольные свертки, обмотанные разными тряпками, в основном — кусочками каких-то штор. Ада быстро развернула один из них и застыла от ужаса — перед ней лежали десять плотно уложенных пачек, состоящих из зеленых купюр с цифрой сто. Каждая такая пачечка в середине была аккуратно обмотана белой бумажкой. Пальцы ее онемели, мысли путались, она стала плохо со­ображать. Так это что же? В каждой пачке, выходит, — тысяча долларов, в свертке — десять тысяч, а в целом — сто тысяч долларов! Коля и называл именно эту сумму, но ей и в голову не пришло, что он говорил о долларах!

Дальше Ада действовала так, как подсказывали ей страх, интуиция и чи­сто житейская смекалка — повернув скульптурное изображение Ленина спиной, она отклеила картон, обтянутый черной материей с липучкой, и в один миг засунула туда все десять свертков. Ей показалось, что они за­стряли в ногах у Ильича. Заклеив дыру и повернув вождя лицом к себе, она закрыла футляр, вернула его на прежнее место и в изнеможении лег­ла на топчан. Мысли летели, разбегались в разные стороны. Что, что она сделала не так? Ключ вновь на месте, в ее сумочке. Ленин как стоял, так и стоит. Правда, если Крыса будет его двигать, то может понять — что-то здесь не то... и «потрясти» Ильича... И футляр может случайно пнуть и очень удивится, заметив, что он стал легким как перышко. Ничего, она надеется, что в таком положении эти подозрительные вещи пробудут не­долго. Завтра же она постарается придти к Крысе с рюкзаком, и тогда все встанет на свои места. Завтра же. А пока — слава богу, что получилось хоть это. Может, все-таки поискать подходящее содержимое для футляра?

Но поискать она не успела, так как раздался тихий стук в дверь. Ада подбежала к ней, повернула ключ, едва успев надеть на себя маску уста­лой, полусонной и от этого смущенной девушки, которую неожиданно раз­будили и которая шепчет, сама не зная почему: «Извините, извините».

  • Ну вот, а какао свое вы так и не выпили!
  • Знаете, Леонид, мне очень неловко признаваться, но я. уснула. Лег­ла на ваше одеяло и как провалилась куда-то. Господи, стыдно-то как!
  • Да за что же стыдно-то? Хотите — отдыхайте и дальше. Я вам не по­мешаю.
  • Спасибо. Но мне идти надо. Дел много. И тетя волнуется. Я уж как- нибудь в другой раз. Когда пригласите.
  • Да в любое время заходите, когда я здесь!
  • Тогда. завтра, если можно. Я ведь даже и картины не посмотре­ла. А мне бы хотелось.
  • Идет! Тогда — до завтра! Сегодня вечером я вас уже не увижу — до шести работаю.

Ада уже шагнула к двери, как вдруг ее остановил возглас Леонида:

  • Стоп, стоп! Вы с Лениным-то не попрощались! Нехорошо!

Приняв это за шутку, она заглянула в «ленинскую» комнату и помахала Ильичу рукой — на прощание...

Ада была настолько взволнована, что, придя в агентство, пожалова­лась юристу на неважное самочувствие и тут же ушла домой. Честно го­воря, ей хотелось просто поспать часок-другой. Но отдохнуть не получи­лось — тетя, оказывается, по ее совету попыталась поговорить с новой владелицей ее дачи — матерью девушки, которая увела ее мужа, однако наткнулась на стену непонимания и все свое негодование по этому поводу обрушила на Аду.

  • Нет, ты только подумай! Она, эта старая грымза, без тени смущения заявляет мне, что посадила там пионы, нарциссы, морковь посеяла под зи­му, чеснок... Яблони обвязала... И это дает ей право... Нет, я сойду с ума! Я спрашиваю эту наглую бабу, когда смогу забрать оттуда хотя бы свою посуду — там сервиз, который мне очень дорог, а она заявляет, что ника­кой лишней посуды в доме нет. Тогда я говорю прямым текстом — хочу забрать свой собственный сервиз с дарственной надписью! Она молчит. А я, веришь, прямо уже озверела и сказала, что мечтаю забрать не только что-то из вещей, но и всю свою дачу, и пусть она к этому приготовится! А эта стерва положила трубку! Я пыталась перезвонить, но у нее все время занято — скорее всего, отключила телефон. Представляешь, в какую се­мейку попал мой благоверный!

Ада никогда не видела тетю такой агрессивной — глаза ее горели, к пот­ному от волнения лицу прилипли волосы, руки дрожали. Она понимала, что должна успокоить ее, но что-то подсказывало, что лучше уйти от греха подальше, и, сославшись на срочные дела в агентстве, Ада ретировалась, в последний момент захватив свой рюкзак, который чуть не оставила дома.

Она шла по улице, куда ноги ее несли. А принесли они на площадь. Про­ходя мимо отеля, Ада подумала о Валентине и о том, что когда-нибудь за­глянет в ее номер, чтобы узнать, например, как продвигается расследова­ние убийства бизнесмена. Да бог с ним, с бизнесменом! Откровенно гово­ря, хочется узнать, что там с этим Арнольдом, и не грозит ли ей с той сто­роны какая-либо опасность. Она уже подошла к дверям отеля, как вдруг боковым зрением увидела, что невдалеке, перед мэрией, происходит что- то странное. Сердце екнуло, и Ада сломя голову бросилась туда. У две­рей мэрии стоял огромный грузовик, на борту которого, словно на кора­бле, «плыли» скульптурные изображения вождей. Впереди всех, прямо за кабиной, стоял огромный серебристый Иосиф Виссарионович, рядом с ним таким же серебром отливал Орджоникидзе, отчего они были как близнецы-братья, ближе к борту жался бронзовый Карл Маркс, за которо­го цеплялась по виду чугунная Надежда Константиновна Крупская. За ней полулежала женщина — то ли Коллонтай, то ли Роза Люксембург, если судить по названиям улиц и скверов. А судить, Ада была уверена, надо именно так, потому что все эти скульптуры стояли на улицах и скверах, а вот теперь их почему-то стащили с пьедесталов и везут неизвестно куда. Подбежав ближе, она увидела на дне грузовика голову «железного Фелик­са», а в углу — сразу нескольких Володей Ульяновых с книжками в руках. В этой компании явно не хватало Ильича, и Ада поняла, почему Крыса по­просил ее попрощаться с Лениным — он знал, что сегодня его увезут... Он знал, а она не знала! Но, может, еще не поздно что-то сделать? В этот момент двери отворились, и двое мужчин «вывели» под руки ее Ленина!

  • Куда вы его, а? — спросила Ада.
  • На задворки истории, — пошутил один из них.
  • Нет, правда.
  • Вы что, газет не читаете, радио не слушаете?
  • Не слушаю.
  • Их со всего города свозят в музейный двор. На задворки, я же сказал.
  • Но ему. ему же нельзя под открытым небом! Отдайте его мне! Я изу­чаю историю. Он мне дорог. Я прочла все его труды. Он дома у меня будет стоять. Ну, пожалуйста! — И Ада, вцепившись в Ленина, прижала его к себе.
  • Вы что тут, дамочка, сумасшествуете? — заковыристо спросил вто­рой мужчина, доселе молчавший. — Отпустите вождя!
  • Не отпущу!
  • Нет, нам что, милицию, что ли, звать? — спросил первый.
  • Зовите! Не отдам! Он в вашем дворе погибнет!
  • Вы поймите — мы не имеем права ничего вам отдавать! У нас — спи­сок, видите? — Вытащив из бокового кармана куртки какие-то бумаги, первый потряс ими перед Адой. — И мы собираем скульптуры строго по этому списку. Вернее, почти собрали. Еще одна осталась — в школе рабо­чей молодежи. И все.
  • Но что же мне делать? Я без него жить не могу!
  • Ну, приходите в музей. Поговорите там с директором. Может, она пойдет вам навстречу.
  • Я. не знаю, где у вас тут музей, недавно живу в городе. Можно, я с вами поеду? Вернее — с ними, в кузове? Я присяду, меня никто не увидит.
  • О, господи! — не выдержал второй. — Да отпустите вы Ленина-то! Ну, девка, ну, чудо! Тебе бы в семнадцатом году жить... Залазь, хрен с тобой, только если что — ты сама туда забралась, мы ничего не знаем! Поняла?
  • Поняла, мальчики, родные, дорогие! Давайте-ка я залезу. вот. и его у вас приму, моего дорогого Володечку.
  • Ага. Уж скажи — Вовочку.
  • И скажу. А школа-то ваша далеко? Ну, рабочей-то молодежи?
  • Да не близко. Но — по пути в музей. У нас весь маршрут продуман. А ты давай пониже, вон брезент в углу — сядь на него и придерживай своего Ильича. Чтобы он тут не стал уклонистом. Левым или правым. Или смешанным.
  • Все, села, можете двигать, — крикнула им Ада.

Машина еще не тронулась с места, а она уже сняла с плеч рюкзак и по­ложила Ленина рядом с собой на брезент. А как только они отъехали от мэрии, отклеила «окно» в спине и запустила туда руку. Пусто! Она припод­няла Ленина — тяжелый. Протянула руку в одну ногу, потом в другую — ничего. Она, правда, не доставала до самых пяток, но. Ада чуть припод­няла ноги Ильича и слегка потрясла его. И — о! К дырке медленно, словно нехотя, подполз один из свертков. Ада схватила его и быстро отправила в рюкзак. Она стала трясти Ленина в другую сторону, и свертки поползли один за другим — оказывается, они каким-то загадочным образом пере­местились к голове вождя. Восемь свертков перекочевали в рюкзак, но два так и оставались где-то в недрах Ильича — скорее всего, в его ступнях, ибо в голове им было просто не за что зацепиться. Ада еще раз попыталась достать до них руками — бесполезно! Тогда она постаралась увеличить дыру в спине, продлить ее вниз. Однако материал, из которого была сделана скульптура, поддавался плохо, а ножа под рукой не было. Вот досада! Два свертка — это двадцать тысяч долларов, черт возьми! Неплохая однокомнатная квартира в столице. Или плохая двухкомнат­ная. И почему она должна кому-то ее подарить?

Машина замедлила ход — подъехали к школе. Мужчины пошли в зда­ние, мельком взглянув, как Ада прижимала к себе скульптуру вождя. Из школы вышли мужчина и женщина — по виду не поймешь, учителя или ученики.

  • Извините, у вас нет чего-нибудь острого? — обратилась к ним Ада. — Ножа или ножниц? Мне тут надо кое-что подрезать, чтобы скульптуры укрыть.
  • Разве что на минуту, а то мы спешим, — ответил мужчина и протянул ей обыкновенный перочинный ножик.

Ада отвернулась, прикрыв своей спиной спину Ильича, и сделала ему глубокий разрез пониже поясницы, после чего с благодарностью вернула нож. Пара ушла, и она, наконец, выловила из глубины ног вождя оставшие­ся свертки. Все. Собственно, миссию свою она выполнила, можно удалить­ся. Ада уже приготовилась к прыжку из машины, чтобы побыстрее смыться, но в это время в дверях показались два ее спутника еще с одним Сталиным, только серебристо-желтым. Его несли наперевес, потому что он был высок ростом. «Отец всех народов» еле уместился в грузовике, потеснив своих соратников, в том числе и Ленина с Адой. Она хотела, было, выскочить, когда мужчины садились в машину, да не успела — грузовик тотчас же тро­нулся и медленно запыхтел, везя все эти памятники истории в музей. А он, оказывается, был совсем рядом. Там, на площадке перед музеем стояли люди с фото- и кинокамерами — очевидно, журналисты. Ада не ожидала такой подлянки, но бежать было уже поздно, да и некуда. Что ж, придется играть свою идиотскую роль приверженца ленинских идей до конца. Маши­на подъехала к площадке задом и остановилась. Ада встала рядом со сво­им Ильичом и тут же за это поплатилась — защелкали, застрекотали каме­ры и, как показали вышедшие наутро газеты, это был самый удачный кадр их сотрудников. И самый занимательный телевизионный сюжет, потому что, пока она выбиралась из машины без чьей-либо помощи, мужчины, со­провождавшие машину, успели рассказать журналистам о странном пове­дении девушки, пожелавшей выпросить своего кумира — Ленина. Когда она, наконец, ступила на землю и поставила рядом с собой это «сокрови­ще», на нее вновь нацелились объективы, а подошедшая директор музея, которой уже сообщили о просьбе вернуть Ильича, сказала, что в ближай­шие дни сможет положительно решить этот вопрос. Словом, Ада, сама того не желая, стала героиней дня, и когда выбиралась из всей этой историко­скульптурной каши, то чуть не забыла прямо у ног Ильича свой рюкзак. Надев его на плечи, она быстрым шагом покинула площадку...

На следующий день Ада увидела местные газеты со своим обликом. Ни­кто из журналистов над ней не насмехался, но сама ее поза на всех фото­графиях, где она прижималась к Ильичу, наводила на мысли о некотором сумасшествии девицы. Хорошо хоть, на всех снимках, кроме одного, не бы­ло ее рюкзака, и на том спасибо всем этим папарацци! Она надеялась, что никому не придет в голову заподозрить в этой любви к вождю какой-то со­вершенно определенный материальный интерес. Все пока было спокойно. Единственная проблема — куда деть рюкзак с таким внушительным содер­жимым — была благополучно решена в тот же день, после эпопеи с во­ждем. Подходя к мэрии, Ада увидела на доске объявлений, которую всегда внимательно изучала, броский призыв: «Купите гараж! Срочно! Недорого! Недалеко!» Далее, естественно, следовал телефон. Она забежала в агент­ство и позвонила. Мужчина с приятным голосом описал ей свое чудо гаражно-строительного искусства и назвал цену — пять тысяч долларов. Ада объяснила, что срочно покупает машину, и гараж ей нужен немедлен­но, а потому она желает тотчас же его осмотреть. Договорились о встрече. Мужчина подъехал на джипе, с недоверием оглядел Аду, однако она уве­ренно села в машину и попросила быстрее показать свое чудо. Гараж дей­ствительно оказался недалеко и очень ей понравился. Все там было сдела­но по уму, и главное — два хороших погреба со всякими полочками, ящич­ками — в них, как прикинула Ада, можно хранить не один и не два мешка картошки и не одну бочку вина... Спросив хозяина, когда можно будет оформить все документы купли-продажи, она с радостью услышала, что бумаги давно готовы и подписаны руководителем гаражного кооператива, а теперь следует только заверить все у нотариуса и там же, при нем, рас­платиться. Ада спросила, согласен ли хозяин взять плату в долларах. Он был согласен. Тогда она попросила заехать в мэрию — не доставать же деньги из рюкзака на его глазах прямо в машине! Пройдя в туалет, отсчи­тала пять тысяч «зеленых», спокойно вышла на улицу, вновь села в джип и предупредила хозяина, что платить за сделку будет он сам — цена и так высока. Он согласился. А дальше все произошло как в старых лентах ки­нохроники, когда кадры дергались и быстро бежали друг за другом — но­тариус, вновь гараж, торжественная передача ключей, знакомства с вла­дельцами соседних гаражей, принятие поздравлений и прочее. Все это было для нее лишним, но избежать этого она не смогла. Ада чуть не опо­здала на работу, пристраивая свое богатство в погреб — тот, который был обит металлом, вернее, представлял из себя обычный металлический кес­сон. Так что у нее не было опасений, что на доллары, на эти бумажки, мо­гут покуситься мыши или крысы.

Идя к мэрии самым быстрым шагом, на который только была способна, она думала — зачем? Зачем она торопится мыть эти заплеванные полы, вытряхивать из корзин вонючий мусор? Теперь она может плюнуть на эту долбаную мэрию и жить в свое удовольствие — учиться, работать в том же агентстве, ей это нравится. Однако Ада решила, что надо продержаться в уборщицах еще некоторое время, чтобы не вызывать подозрений. Так будет спокойнее. Кстати, Леонид почему-то остался на работе дольше по­ложенного и упорно звал ее посмотреть картины, но Ада резко отказалась, сославшись на усталость, и пообещала сделать это завтра. Он попытался узнать, чем вызвана такая перемена ее настроения. И тогда она упрекнула его за предательство Ленина. Ада сделала это специально, чтобы подгото­вить его к прочтению газет.

Естественно, их прочли тысячи людей. И увидели снимки. Крыса был в шоке — он сказал, что если бы знал о ее горячей любви к Ильичу, то ни­когда бы его не отдал. Тетка хохотала над Адой, но та совершенно се­рьезно прикидывала, куда она поставит Ильича, когда его отдаст му­зейная директриса.

  • Этого дерьма мне тут не хватало! — кричала Людмила Андреевна.
  • Тетя, коммунизм — это самая прекрасная идея на земле! Он хотел ее воплотить! И не его вина, что...
  • Его! Его вина, паразита этакого! Не дам под него свою площадь! Вот уж не знала я, что ты у нас такая идейная! Но его я не пропишу!
  • Тогда... Тогда...
  • Что — тогда? Говори!
  • Тогда. я его не возьму!
  • Вот так-то лучше, дочка!
  • Но вы губите мое. мировоззрение!
  • Ха! Я думала, ты скажешь — жизнь! А эти исторические снимки надо сохранить. Всю оставшуюся жизнь смеяться будем.

Только через несколько дней Ада узнала, что ее снимки с Лениным по­явились и в нескольких центральных газетах.