Елизавета Воробей

Я отправился было на Реннгассе, но подумал, что могу застать Леополь- дыча и в двух шагах от Батценхойзеля — в доме на Пфарргассе, 16. Здесь останавливалась его благоверная Констанция, проходившая курс лечения в баденских термах, а он наезжал к ней по мере возможности из Вены.

Дом 16 по Пфарргассе был двухэтажный, с низкими потолками. Неког­да здесь находилось кафе, теперь на первом этаже располагался магазин

рекомендуем техцентр

«Альпийская одежда. Национальная нарядная и повседневная одежда для всей семьи». Взглянув на ценники, я лишний раз убедился: для того чтобы одеться a la альпийские пейзаны, требовалось быть весьма состоятельным человеком.

Памятная доска из черного мрамора свидетельствовала о том, что Вольфганг Амадеус и Констанция Моцарт жили в этом доме в августе 1789-го и июне 1790-го.

«Какое легкомыслие! — подумал я. — Во Франции революция, а они как ни в чем не бывало в термах неге творческой мечты предаются!»

Ниже на доске были изображены какие-то ноты, а под ними — на­чало первого куплета: «Un mo-to di gio-ia mi se-nto nelpet-to»*. Мне стало интересно, что это за ариетта. Моих познаний в сольфеджио яв­но не хватало, чтобы пропеть ее мелодию с листа, точнее, с доски. Уставившись на нее, я шевелил губами, стараясь промычать ноты. Не­известно, чем бы кончились мои потуги, если бы молодой женский голос за моей спиной не пропел игриво: «Un mo-to di gio-ia mi se-nto nel- pet-to!»

Я обернулся. Передо мной стояла миниатюрная шатенка лет тридца­ти — вылитый воробышек: с короткой стрижкой и миловидным лицом с тонкими чертами.

  • Браво! — сказал я. — А теперь давайте споем дуэт Папагены и Па- пагено!
  • Не получится: я слов не знаю, — ответила воробышек.
  • Слова там простые: «Па-па-па!» и «Па-ба-ба-па-па!», — подбодрил я ее.
  • Не стоит эпатировать публику. Здесь это не принято. Баден — не Париж, — пресек мои фантазии воробышек.
  • Вы просто Эдит Пиаф, — расплылся я, держа в уме, что «пьяф» озна­чает на парижском арго «воробей». Она тоже наверняка знала это.

Со стороны улыбка моя выглядела, скорее всего, глуповатой, если не сказать, дурацкой. Да и реплика моя не отличалась остроумием: какой женщине понравится услышать в свой адрес, что она похожа на другую женщину, пусть и знаменитую? Однако их обеих роднили малый рост, хрупкость и широко расставленные, глубоко посаженные глаза.

  • Я не Эдит Пиаф. Я — Елизавета Воробьева.

«Елизаветъ Воробей», — подумал я и невольно улыбнулся.

Видимо, эта нехитрая мысль была написана у меня на лбу.

  • Да-да. Именно такое прозвище у меня и было, — иронически уточ­нила она, подчеркивая тем расхожесть моих ассоциаций.
  • Константин Широков! — отрекомендовался я, отдавая короткий поклон и пытаясь щелкнуть каблуками сандалий. — Но ежели вы Елиза- ветъ Воробей, тогда пусть я буду Михаил Собакевич. Или просто: Михал Семеныч.
  • А я-то думала, вы — Эрнест Хемингуэй! — В ее голосе отчетливо прозвучало обертоном легкое разочарование.
  • Я капитан дальнего плавания. Потом меня перевели на ледокол. И сам я, некоторым образом, ледокол.
  • И как зовется ваш атомоход?
  • Его имя вам уже ничего не скажет: он давно порезан на металлолом, а сам я списан на берег.
  • За что же вас списали?

Радостное волнение чувствую я в груди (итал.).

  • Потерпел по службе за правду. Как Павел Иванович Чичиков. «Laci- daremlamano! La mi dirai di si*, — пропел я Елизавете, изображая из себя Дон Жуана местного розлива. — Andiam, andiam, mio bene!**
  • Куда именно andiam? — спросила она деловито.
  • К Моцарту. На Реннгассе, 4. Может, он там отсиживается.

Вместо положенного в строгом соответствии с либретто «я не готова»,

«мое сердце трепещет», «я могу обмануться» я услышал от моей Церлины короткое и решительное:

  • Andiam!***

Мы тронулись.

Лиза окончила институт Гнесиных, подтвердила свой русский диплом в Австрии и вот уже пятый год жила в Бадене, работая учительницей в местной музыкальной школе.

  • Вы свистеть умеете? — спросил я ее при подходе к цели.
  • А как же!
  • Я не про художественный свист, а про свист в два перста. Так, что­бы городовой прибежал.
  • Музыкант все может, — ответила она. — А почему вы об этом спра­шиваете?
  • А кто же будет Леопольдыча с улицы высвистывать? Не камушки же в окно ему кидать!
  • А сами вы разве не умеете? — искренне удивилась она.
  • Я свой милицейский свисток дома оставил.
  • Вы же говорили, что вы капитан ледокола!
  • Когда мой ледокол порезали, я в милицию подался, — выкрутился я.

Мы подошли к дому 4 по Реннгассе. Улица была пустынна. В доме рас­полагалась клиника для ревматиков. Я закинул голову. На втором этаже висела мемориальная доска, походившая издали на домофон. На ней под профилем Вольфганга Леопольдовича значилось: «В этом доме В.А. Мо­царт создал в 1791 году свой непреходящий AVEVERUM».

  • Ну, свистите! — В моем голосе послышались командные нотки.

Лиза свистнула, но негромко. Очень деликатно. Сказывались годы,

прожитые в Европе.

  • Эдак нас даже Моцарт с его абсолютным слухом не услышит, — по­пенял я своей спутнице.
  • Так все деньги просвистеть можно, — строго сказала Лизавета.

Видя, что толку от нее никакого, я сложил ладони рупором и крикнул

по-немецки:

  • Wolferl! Kommalher! Wodka wirdheiB!**** — А потом по-русски: — Лео- польдыч, выходи! — И для верности прибавил, обратясь уже к его жене: — Штанци! Штанцерль! Конци! Мы за вами с Леопольдычем пришли!
  • рекомендуем техцентр

Крикнул я не сказать чтобы громко. Скорее даже вполголоса. Однако не ожидавшая от меня такой выходки Лизавета метнулась прочь, заняв ме­сто в мертвой зоне, откуда ее уже нельзя было углядеть из окон. Я же для приличия решил подождать. Авось хоть Констанция выглянет в окошко. Но вместо Леопольдыча и Констанции в раскрытом окне показался пожи­лой господин с седой бородкой и в докторской шапочке. Наши взгляды встретились. Я отдал доктору легкий поклон и прижал руку к сердцу. Тот

Ручку свою мне дай ты! Там ты мне скажешь «да» (итал.). Пойдем, моя прекрасная возлюбленная! (итал.)

Пойдем! (итал.)

Вольферль! Выходи! Водка греется! (нем.)

поклонился мне в ответ и исчез, захлопнув ставни. Не думаю, чтобы он услыхал мой зов. Это было просто временное совпадение. Интерференция временных волн, как называл я про себя подобный эффект. Однако ис­ключать, что он тоже был Леопольдыч, было бы опрометчиво.

Ах, Штанцерль!.. Ты на целых пять лет пережила Пушкина. Когда в Болдине он писал «Моцарта и Сальери», тебе было всего-то 68! Моцарт же был старше тебя на шесть лет. Вполне мог бы дожить. Дожил же до 75 годков Антонио Сальери, покинувший этот мир в год написания «Бо­риса Годунова»! Ты ушла тогда, когда явились миру «Мертвые души», а Достоевский оканчивал Инженерное училище...

Все это говорило о призрачности и литературности времен и эпох, ко­торые никуда не уходят, но пребывают с нами ныне и присно и во веки веков. Аминь.

  • Четко вы среагировали и оперативно зону обстрела покинули! — ис­кренне восхитился я реакцией Лизаветы на мое «Леопольдыч, выходи!».
  • Хорошо еще, погоню за нами не отрядили, — сказала она.
  • Тут ревматики лежат: бегуны из них неважные.
  • А на Пфарргассе вы случаем в окно к Конни лезть не собирались? Как Моцарт? То-то вы высоту потолков в уме измеряли.
  • А зачем ему в окно было лезть? — спросил я. — Или ситуация типо­вой была, той, что из разряда «Вернулся муж из командировки...»?
  • Полиция тоже хотела этот вопрос прояснить. Тем более что Штанци в положении была. А застукал его сосед напротив — молодой офицерик. Он тоже в сероводороде растворялся и за Коко приударял. Он-то, ревни­вец, Леопольдовича и повязал.
  • Ну да. Моцарт известный озорник был. Небось хотел жене показать, что он и после «Женитьбы Фигаро» готов к ней в окно лазить. Роман­тик! — подытожил я.
  • И куда бы мы вчетвером с Моцартами двинулись? — спросила Лиза.
  • В трактир «Тогда»! — бодро отрапортовал я. — Повод есть. У меня сегодня день варенья.

На лице Лизы заиграла понимающая улыбочка, говорившая: «Знаем мы вас, хулиганов!»

Я вынул из нагрудного кармана паспорт, раскрыл его и протянул Ли­завете.

  • Оу! — коротко сказала она, взглянув на дату моего явления в сей мир. — Еще скажите, что вы никогда женщин не обманывали.
  • Никогда. Если только они не были при исполнении. И то в исключи­тельных случаях. Правда дешевле обходится. — Перед моими глазами тотчас же материализовался светлый образ начальника институтского медпункта Надежды Ивановны, бывшего главврача одной из московских тюрем — «Безнадежды Ивановны», или просто «Безнадеги», как называли ее и хво­рые, и симулянты. — Поскольку Моцарта с Констанцией дома нет, дерзну предложить вам романтически отужинать со мной в трактире «Тогда».
  • Когда тогда? — переспросила она.
  • Я имел в виду «Damals».
  • Что может быть скучнее и пошлее романтического ужина в рестора­не! — ответила Лизавета.

Я был поставлен в тупик. Оставался один, проверенный, как автомат Калашникова, но рискованный в моем случае вариант. Ничего другого, однако, мне не оставалось.

  • Время вообще-то обеденное и потому еще не романтическое, а про­заическое, — сказал я, — но если вы возражаете, могу предложить вам распить бутылку-другую шипучего на лавочке в Курпарке, точнее, в Вен­ском Лесу.
  • Это совсем другое дело, — отважно согласилась Лизавета. — С этого и нужно было начинать, товарищ ледокол «Эрнест Хемингуэй»!

Бодрым шагом мы дошли до ближайшего магазинчика. Выбор шипу­чего, именуемого в германоязычном мире Sekt’ом, несмотря на невеликие размеры маркета, был обширен и повергал в задумчивость, граничившую со ступором. Он служил лишним доказательством мудрости немецкой по­говорки: «Wahl — isteineharte Qual»*.

В конце концов мы остановились на розовом брюте Шлюмберже, ко­торый я упорно называл Шлумбергером. Любопытно, что в Москве марка Шлюмберже устойчиво ассоциировалась у меня с шампанским, а в Баде­не — с автомобильными покрышками. Возможно, из ностальгии: рядом с моим домом находилось представительство этого самого Шлюмберже, приторговывавшего шинами для дорогих самобеглых карет и недорогих рессорных бричек.

Памятуя о том, что аппетит приходит во время еды, а магазины за гра­ницей закрываются непонятно когда, я взял три бутылки, чтобы не бегать второй раз. Моя швейцарская сумка, до той поры невесомая, тотчас же налилась приятной тяжестью, и мы направились в парк, благо все в Баде­не рядом или совсем рядом.

Вступая триумфатором в Курпарк, я заметил, что голый мужик на зеле­ном коне поднес ладонь козырьком, точно высматривал, с кем это я иду. Бдил, аки Илья Муромец на картине В.Васнецова. Будь он одет в форму, его можно было бы принять за пограничника в дозоре.

  • Посмотрите на коня, — сказала Лизавета. — Не кажется ли вам, что у него непропорционально большая шея, а морда его похожа на рожу динозавра?

Я поразился меткостью глаза своей спутницы:

  • Пожалуй. И конь тумбой стоит. Но меня больше интересует, отчего мужик на нем голый и кого он, голый, высматривает. Хулиганы местные раздели? Бронзы не хватило?
  • Покрали небось выделенную бронзу, — ответила Лизавета, — и по­пилили. Куда пойдем?
  • Предлагаю в беседку.
  • Бетховенскую?
  • Там сидеть не на чем. Нет, на ту, что на горе справа. На лавочке в парке как-то не авантажно: народ мимо ходит, придется все время бутыл­ку прятать. Лучше уж наверх подняться.
  • Вы меня, как граф Альмавива Сюзанну, в беседку зовете...
  • Нет, как графиню. Мы же знаем, чем тогда дело кончилось.
  • Не боитесь нарваться на маньячку?
  • С вами мне ничего не страшно, — бодро отрапортовал я.

Медленно, но верно мы вступали в царство Венского Леса.

рекомендуем техцентр