Трактир «Тогда»

Я взглянул на часы: стального цвета секундная стрелка совершала свой привычный бег. Время снова пошло. Порой, чаще всего в сумерках или ближе к ночи, реже — при ярком свете дня, стрелки сливались с цифер­блатом и исчезали вместе со временем. Однако не было еще случая, чтобы они не обнаруживались вдруг на прежнем месте, сообщая о возвращении в привычную жизнь, повседневность, обыденность.

 

рекомендуем техцентр

Я все же перебил себе аппетит внеплановым меланжем в Батценхой- зеле и, расплатившись, решил пойти проведать Моцарта, благо жил он поблизости — на Реннгассе, 4. Я подумал, что в день своего рождения имею право заявиться к Леопольдычу без приглашения. Тем более что сам он уже трижды за сегодняшний день поигрывал мне на своей вол­шебной флейте, позванивал колокольчиками и даже подарил мне на день рождения свидание с современной Паминой — дщерью Царицы ночи.

Раздражать без нужды Констанцию, о характере которой ходили весь­ма противоречивые слухи (к тому же она была на сносях), не хотелось, и я решил пригласить Моцарта отобедать в трактире «Damals», что в переводе означает «Тогда». Располагался он во дворике на Ратхаусгассе, неподалеку от дома, где проживал Вольфганг Леопольдович. Я дал себе слово, что не буду втайне от него подливать в его бокал с вином или кружку с пивом водки, дабы потом Констанция вместе со всем прогрессивным человече­ством не обвинила меня в том, что я спаиваю гения.

В моей затее не было ничего необычного для человека, живущего, как и Моцарт, вне времени. Моцарт был здесь и сейчас. Он пребывал. Вместе со мной. Рядом со мной.

Я был готов пригласить на ужин в трактир «Тогда» и Пушкина, однако в последний момент передумал, опасаясь, что если Александр Сергеевич согласится, тогда двум солнечным гениям станет не до меня.

А, собственно, когда «тогда»?

Где «тогда»?

Кафе-ресторан «Тогда», которому более походило бы название «Трак­тир», тихий и уютный, был исполнен в весенних тонах: каменные стены дома были желтые, деревянные двери и резные ставни выкрашены в зе­леный цвет. Располагался он во внутреннем дворике, в саду с сиренью и парой голых декоративных деревцев, на которых висели украшения в виде игрушек и лиц подсолнухов, светившихся теплом и радостью. Чтобы попасть в него, следовало пройти метров пять-шесть по подворотне, по стенам которой стояли пивные бочки, куклы, ведра с цветами. На заборе, отделявшем сад кафе от соседнего дома, висели декоративные глиняные горшки, на тележках стояли бидоны, старинные лейки и еще какие-то емкости. Разглядывать их можно было часами и заказывать не меньше восемнадцати блюд. Возможно, ресторанчик следовало описать по методе Антона Павловича, изображавшего лунную ночь при помощи горлышка бутылки. Но я бы не смог. Декор изобиловал различными предметами, однако он не раздражал глаз, а, напротив, вызывал добродушную улыбку: от интерьера веяло доброй самоиронией — дескать, вот как мы умеем украшать и обставлять наше заведение!

На зеленых резных воротах были изображены император Франц Ио­сиф со своей несравненной Сиси, а на крыше расположились друг против друга два птицелова. Чтобы прохожий не подумал, что на них изображен Папагено, хозяева позаботились сделать пояснение и написать: «Vogel handler» («Продавец птиц»). И тогда каждый сразу понимал, что речь идет о Карле Адаме Целлере, а не Вольфганге Амадее Моцарте. Впрочем, оба птицелова — и моцартовский Папагено, и целлеровский Адам — зараба­тывали себе хлеб насущный ловлей и продажей птах.

Думается, Моцарт был бы не в претензии от выбора заведения: он любил не только свою, но и чужую музыку, если та была хороша, а Цел- лерова оперетта наверняка пришлась бы ему по душе. Вся обстановка в кафе-ресторанчике располагала к камерности и даже интимности. Будь я на месте хозяев, я бы приглашал для пущей задушевности кларнетиста или флейтиста. Играть же он должен был бы не в саду, а в глубине основ­ного помещения — крытого, отделанного деревом, с фотографиями, в которых сквозила грусть-печаль-тоска по старорежимным временам. Ведь хорошо известно, что музыка, доносящаяся издалека, из глубины, тем более живая музыка, слаще той, что звучит над ухом.

В этом заведении одинаково славно посидеть и одному, и с близким твоему сердцу человеком. Оттого-то, каждый раз приезжая в Баден, я на­ведывался в «Тогда». И это было не просто доброй традицией — это было нормой жизни, отступать от которой значило поступиться принципами, а то и предать себя.

Особым почетом пользовался в трактире «Тогда» предпоследний им­ператор Австро-Венгрии Франц Иосиф I. С недавних пор в Австрии бук­вально народился его культ. Культ же его августейшей супруги никогда не переставал быть.

...Он взошел на престол в бурном 1848 году, после двух последователь­ных отказов от занятия трона: сначала дяди — императора Фердинанда I, носившего, помимо королевских титулов, еще и титул герцога Аушвица, затем отца — эрцгерцога Франца Карла Йозефа, поддавшегося уговорам своей жены. Отец решил взвалить державную ношу на плечи своего во­семнадцатилетнего сына Франца Иосифа. Но если бы не русский царь Николай Павлович, сделавший славный укорот разбушевавшимся мадья­рам, то на троне он не удержался бы. Сколько собак навешали тогда на русского царя зарубежные, включая Карла Маркса, и советские историки, следовавшие его указаниям! При этом ими как-то забывалось, что братья- словаки буквально целовали сапоги русским воинам — освободителям от гнета мадьяр. Да и мог ли император Николай поступиться своим рыцар­ским словом и оставить в беде императора Фердинанда, порвав тем узы Священного союза?

За спасение своей империи молодой император ответил русскому царю черной неблагодарностью в Крымскую войну, показав России, что с ры­царством в Европе дела стали совсем плохи.

Он правил своей ставшей вскоре двуединой империей без малого семь десятков лет. Шутка ли? Одно за другим сходили в могилу поколения, а он все правил Австрией, надоев за эти годы всем, и в первую очередь бравому солдату Швейку.

Империя старилась и ветшала вместе со своим императором. Она не­заметно и постепенно уменьшалась в размерах. То и дело разражавшиеся войны проигрывались. После каждой проигранной войны ставился оче­редной памятник героям былых времен и сочинялись военные марши. Боль от поражений проходила, памятники и марши оставались. Одним словом, венские аптекари исхитрились создать универсальные успокаи­вающие пилюли.

Над домом Габсбургов повис злой рок: старику императору довелось пережить своего бездетного сына Рудольфа, погибшего при загадочных обстоятельствах. На трон он явно не годился. Он вообще ни на что не годился. Такой правитель, как он, мог только добить дело отца. Убил ли отец наследника? Вполне возможно. Остается лишь вообразить себе, чего ему это стоило. Однако империя была превыше всего: сантименты были неуместны и потому в расчет не принимались. В общем, вполне вероятно, что Рудольф повторил судьбу царевича Алексея.

Пережил Франц Иосиф и своего брата — эрцгерцога Карла Людвига, пережил младшего племянника Отто, умершего от не красящих человече­ское достоинство болезней, пережил, наконец, и своего убитого в Сараеве старшего племянника Франца Фердинанда, отданного на заклание теми, «кому ничто не может быть поставлено в вину».

Едва ли он был счастлив и в личной жизни: его жена, его кузина, гер­цогиня Баварии Элизабет Амалия Евгения (несравненная Сиси), кузина печального баварского короля Людвига, — разлюбила его, и они жили врозь. После гибели своего сына Рудольфа она до конца жизни не сни­мала траур. Она была уверена, что Рудольфа убили. Кто убил? Неужели не ясно, кто? Она погибла за три года до начала ХХ века: ее заколол дегенерат-итальянец. С земной точки зрения ее гибель была нелепа и не­объяснима.

рекомендуем техцентр

Франц Иосиф прожил после ее смерти восемнадцать лет. Еще при жизни Сиси у него появилась дама сердца — звезда театральных под­мостков Берлина и Вены Катарина Шратт. Дом в Бадене, где она роди­лась, носит теперь ее имя. По некоторым данным, незадолго до смерти Франц Иосиф тайно вступил с нею в брак. Сведения об этом исчезли при невыясненных обстоятельствах в 1983 году. Она умерла в 1940 году в возрасте 86 лет, прожив ровно столько же, сколько и ее венценосный избранник.

Кайзер был хорошим отцом австрийцам и из последних сил нес бре­мя власти, терпя ее невыносимый гнет. Дряхлея, он как мог противил­ся истории и почти обманул ее: империя рухнула лишь после его ухода. Я испытываю к нему огромное чувство благодарности: та Вена, которую я бесконечно люблю, была его детищем. Он вкладывал в нее свою душу. У него были тончайший вкус и живое чувство прекрасного.

Потом были демократия и невнятное существование в обрубленном виде: не только без Венгрии и славянских земель, но и без Южного Тиро­ля. Даже нам, пережившим беловежский сговор, трудно вообразить, чем стал для Австрии Сен-Жерменский договор — полный аналог (точнее, предтеча) Версальского договора с Германией.

Однажды на вокзале в Зальцбурге я увидел роскошный настенный ка­лендарь под названием «Южный Тироль». То была единственно возмож­ная форма протеста демократической Австрии против грубого отъема у нее исконных земель. А в детстве меня всегда удивляло: отчего многие чемпионы Европы, мира и Олимпийских игр, выступающие за Италию, носят немецкие имена?

Лишившуюся Венгрии, балканских владений, Богемии и даже части Тироля Австрию охватило отчаяние, и ей страстно захотелось стать час­тью Германии, которую австрийцы по-прежнему почитали «варварской». Разом забылись и прежние обиды на пруссаков. Старший и младший гер­манские братья вновь поменялись ролями.

Случались в демократии и мятежи. Их вольные и невольные участники, бежавшие в СССР, спасаясь от расправы, учили меня в школе немецкому языку. Но не австрийскому, венскому, а «правильному» общегерманскому «хохдойчу». И благодарность моя им неизбывна.

В 1938 году желание Австрии стать частью Германии сбылось. Что ж, порою Бог наказывает человека и даже целые народы исполнением жела­ний (нам ли этого не знать!). А потом были война и вновь демократия с ритуальным покаянием. В такой чехарде событий зацепиться здоровому национальному чувству было не за что. Оставались один Франц Иосиф и его несравненная Сиси. Правда, оставались еще и Мария Терезия и «добрый кайзер Франц», но последнего жестоко бивал его будущий зять Бонапарт. Однако все это было слишком давно и потому являлось для австрийского чувства предметом антиквариата.

Объявив войну России, Франц Иосиф неизменно терпел от нее по­ражения, однако его преемник Карл поставил свою подпись под текстом Брестского мира наряду с разгромленными турками и за компанию с бол­гарскими «братушками». Этот мир оказался для Австрии роковым. И бы­ло глубоко символично то, что в апреле 1945-го комендантом столицы вальсов стал бывший поручик русской армии, уроженец города Люблина, советский генерал со священнической фамилией Алексей Благодатов.

У меня до сих пор стоит перед глазами фото из апреля 1945-го: наш солдат в ватнике играет на трофейном аккордеоне «Hohner». Он думает о чем-то своем, в уголке рта папироса. Под его аккомпанемент на площади перед зданием парламента, выполненным в античном стиле, танцуют с венскими дамами наши солдаты и офицеры. Шляпки на дамах по до­военной моде, туфли — изящные, на каблуках. А для нас — «Афины и освобожденный Иерусалим». Так сошлись весной сорок пятого в Вене для русского человека исторические эпохи.

Но в трактире «Тогда», здесь и сейчас, всегда и везде Франц Иосиф и Сиси вместе: на витринах магазинов, кафе, сувенирах — он и она. Он — символ ушедшей Империи, и она — символ непреходящей Красоты. Счастливая августейшая пара. Да, китч, дань моде. Однако мне даже в китче виделась неосознанная австрийская тоска — нет, не по величию, хотя и по нему тоже, но тоска по Истории. И что мне, русскому человеку, до Франца Иосифа и его несчастной Сиси? Но отчего же, когда я гляжу на них, мне становится так грустно?

рекомендуем техцентр