Выходит своего рода эссе «Дюжина ножей в спину иллюзии» — будь то система ценностей, сводящая все к деньгам, или к сексу, или к политике, или еще к чему-то, что светом солнца быть не может.

И раз основное оружие иллюзии — ложная бинарность, противопоставление начал, которые на повер­ку укрепляют в наших головах одну и ту же сетку координат, Пелевин раздает всякому старцу по ставцу. Из «iPhuck 10» никто не уйдет необиженным: ни провластный «московский соловей» Владимир Соловьев и иные говорящие головы российского ТВ, ни оппозиционные творцы Александр Сокуров и Петр Павленский (по поводу которого замечают: «Русский художник интересен миру только как х... в плену у ФСБ»). Получат свое феминистки, и шовини­сты, и большинство, и меньшинства. Увидишь бинарность — убей бинарность! С точки зрения автора, карнавал с мнимым делением на типа-инь и как-бы-ян должен быть высмеян, потому что «все эти истории имеют лишь одно назначе­ние — объяснить человеку, почему он сидит в клетке и будет сидеть в ней до тех пор, пока табло не покажет „ноль”».

Цель же Пелевина — не просто показать, где выход из клетки, но дока­зать, что на самом деле клетки нет и никогда не было. Мы сами решаем, что Бог попал под грузовик, сами выстраиваем «гипсовый кластер», сами предаем и убиваем, стремясь на вершину очередного иллюзорного зиккурата. Все это составляет суть нашего страдания — того, которое прописано в первой благо­родной истине буддизма.

Вот почему писать на Пелевина рецензию — занятие странное: он — про­поведник, а значит прежде всего переводчик, его мессидж и методы остаются буддийскими, однако форму он всякий раз изобретает заново, приноравливая ее к обстоятельствам пространства-времени. Можно критиковать форму, скажем, кувшина, но так ли уж она важна, если позволяет напиться? Путь к просвет­лению (или к потемнению — для притчи сгодятся оба, дорога-то одна) можно прокладывать в любых декорациях: вампиры и оборотни, советский космос и герой Гражданской войны, масоны и чекисты, айфаки и Лев Толстой. Как гово­рится в финале «iPhuck 10»: искусство, длящее сансару с ее вечным боем невесть за что, — дурное; оно «только тогда чего-то стоит, когда берется за решение великих вопросов, стоящих перед людьми». Точнее, один вопрос: «Что делать человеку в этом суровом и беспощадном мире, на берег которого он выброшен судьбой? Вернее, поправил бы Бейонд, не что делать, а как быть?»

Пелевин всю жизнь пишет книгу, отвечающую на этот вопрос, и она зако­номерно не похожа на книги тех, кто «всю жизнь не пишет ни одной». Вместо того, чтобы рисовать на засиженном жизнью стекле нашего восприятия новые узоры поверх старых, буддист старается посодействовать тому, чтобы мы стер­ли со стекла все наносное и смогли «увидеть, как в зеркале, мир и себя — и другое, другое, другое». Эти строки из стихотворения Набокова «Слава» опи­сывают суть романов Пелевина — и не зря он то и дело возвращается к фигуре Набокова, в «iPhuck 10» в том числе. Стремление к истине в конечной инстан­ции, к финальной свободе, в которую уходит Цинциннат Ц. в «Приглашении на казнь», к сверхпониманию, настигшему Фальтера в «Ultima Thule», — то же, что стремление освободиться от оков иллюзии, упорно выдающей себя за реальность.

К слову, эта кажимость имеет в буддизме название. Иллюзорность бытия олицетворяется там с демоном, которого Гаутама победил под деревом бодхи. Демона зовут Мара.

Что до Порфирия Петровича, он — единственный персонаж Достоевского без фамилии, однако порфира и отчество по апостолу складываются в символ Божьего Суда. В «iPhuck 10» Порфирий в какой-то момент обретает фамилию: Каменев — и Пелевин не обинуясь объясняет: «Псевдоним „Каменев”, скорее всего, произошел от отчества „Петрович”, в переводе с греческого: на камне сем, как сказано про одного из апостолов». Таково этическое неравенство «iPhuck 10» на языке символов: Петр против Мары, основание христианства против главного демона буддизма.

Тут надо сказать, что Пелевин в каждой своей проповеди, ломающей уют­ную карусель литературы, честен с читателем и рассказывает ему практически все. В «iPhuck 10» Порфирий сообщает: «...главная моя хитрость — предельная честность, <...> полная обнаженность приема». Именно что хитрость: обна­женность приема еще не равна обнаженности месседжа. Прием — всего лишь текст, об относительности которого нас тут же и уведомляют: «Человеческий язык — что интересно, любой — устроен так, что заставляет воспринимать перетекающие друг в друга безличные вибрации, из которых состоит реаль­ность, в виде ложных сущностей — плотных, неизменных и обособленных друг от друга „объектов” („я”, „он”, „оно” и так далее) <...> Нет ничего смешнее опирающейся на такой язык „философии”. <...> Тем не менее я уже как бы философствую. Более того, называю себя „я”. Пожалуйста, не принимай этого всерьез, читатель».