А ведь Майков прекрасно сознавал значение Тютчева, называл себя «ду­ховным крестником его», писал в кон­це жизни: «...знакомство с Ф.И. Тютче­вым <...> поставило меня на ноги, дало высокие точки зрения на жизнь и мир, Россию и ее судьбы»! И все-таки на­рушил завет Учителя. Для власти, для ливреи согнул-таки помыслы и шею, подслужился-таки к правительству... Вот вы говорите: он был искренен. Вздор! Какая разница, батенька, ис­кренне или неискренне человек покло­нился золотому тельцу, покадил Ваа­лу? Что-то же ведь получил Майков за свои верноподданнические стишки — орден какой-нибудь? внеочередной чин? субсидию? аренду?

 

Отвечу своему читателю-либералу: окстись, голубчик. Какие аренды?! О чем ты вообще говоришь?

Император Николай одинаково не допускал ни осуждений, ни одобрений своей деятельности в периодической прессе. Любое прямое высказывание любого русского литератора о Нико­лае I (будь то похвалы его гению, будь то призывы к его свержению, будь то размышления о мрачном величии его жребия) просто не могло проникнуть в печать при его жизни.

Удивленный читатель спросит: а как же тогда проникла в печать «Коля­ска»? Раз вашего Майкова так за нее волтузили...

Отвечу просто: никак не проникла. В реалиях 1854 года «Коляска» явля­лась типичным образцом нелегальной литературы. Впервые она была напе­чатана в 1898 году — через 43 года по­сле смерти Николая I, через год после смерти Майкова. То есть нашего поэта не за то волтузили, что он осмелился напечатать в годину горя верноподдан­ническое стихотворение. Его осудили за верноподданническое стихотворе­ние, заведомо написанное «в стол», ему испортили жизнь за намерение сказать о правителе своей страны доб­рое слово.

Было ли присуще мрачное величие судьбе императора Николая — вопрос спорный. Кто-то считает, что величие Николая Павловича не было мрачным. Кто-то считает, что в судьбе Николая Павловича не было величия (конец — делу венец, а Крымскую войну он все- таки проиграл).

В русской истории одна только либеральная жандармерия (как за­падная, так и славянская) обладает неоспоримым мрачным величием и полной непобедимостью.

Наш разговор о Майкове закончен. Добавлю только два-три обобщающих замечания.

Вполне очевидно, что поэт Май­ков — поэт без музыки и без тайны. Для себя, то есть вот для души, вы мо­жете его не читать.

Но Майков — поэт с трудом и с до­бродетелью. Человек, связанный вся­чески (генетически и биографически) с самыми яркими, самыми значимыми манифестациями русской духовной культуры. Поэтому не читать сегодня Майкова для себя, то есть вот для ду­ши, вы можете при одном-единст- венном условии: если вы майковское творчество заблаговременно и всесто­ронне изучили. Иначе, рассматривая разнообразные «точки зрения на жизнь и мир, Россию и ее судьбы», вы рискуете тупо изобрести велосипед.

На четвертом чтении мы назвали Жуковского «образцовым поэтом для юношества». Майков — образцовый поэт для всей системы русского обра­зования, идеальный поэт для изуче­ния его трудов в русской народной школе.

(Напомню слова, написанные про­фессиональным педагогом Розановым в год смерти поэта: «В Майкове мы потеряли часть нашего образования, и каждый порознь терял в нем учителя более его образованного и умного».)

Русская народная школа за по­следние 150 лет существования знала падения и взлеты, но во всех своих взлетах и падениях русская народная школа так и не смогла стать русской школой. Немало верных и горьких мыслей высказал по этому поводу Ро­занов в своих «Сумерках просвеще­ния». Но современная исследователь­ница С.М. Флегонтова, на мой взгляд, придала вопросу дополнительную яс­ность. Вот что она, в частности, пишет: «К сожалению, именно идеями вдох­новенного Риттера, а не Гегеля <...> будет увлечен К.Д. Ушинский, “отец русской педагогики”, которая так и не стала русской, возможно, отчасти и по этой причине». То есть корень зла не в том, что Ушинский выстроил русскую школу по немецким лекалам, а в том, что немецкие лекала были выбраны Ушинским — не лучшие. Предпочесть «вдохновенного Риттера» Гегелю и Канту, предпочесть мыслителям крас­нобая, — чудовищная ошибка.